Для демонстрации условности научной одновременности, устанавливаемой с помощью часов, Бергсон прибегает к следующему аргументу: если мы представим себе некое микроскопическое существо, скажем микроба, обладающего рассудком, с его микроскопическими часами, тогда та одновременность, которую наша наука считает абсолютной, станет для него относительной, а абсолютную он усмотрит в показаниях своих микроскопических часов (и тоже совершит ошибку, так как можно представить себе под-микроба и соответствующие часы, и т. п.)[503]. Проанализировав аналогичным образом другие проблемы, Бергсон заключает: «…в специальной теории относительности протяжение столь же мало может быть реально укорочено, сколь мало время может быть действительно замедлено, а одновременность – действительно быть превращена в последовательность. Но если система отсчета нами избрана и тем самым сделана неподвижной, то все происходящее в других системах должно быть изображено в перспективе, которая определяется значительностью различия между скоростью системы, подлежащей отсчету, и скоростью системы отсчета, причем последняя скорость, согласно нашему предположению, равна нулю» (с. 100). Бергсон сравнивает это с законом перспективы в живописи: художник изображает близкие к нему предметы крупнее, а отдаленные – мельче, но мы прекрасно отдаем себе отчет в том, каков был бы на самом деле их размер, сойди они с картины в реальную жизнь. Все замедленные и смешанные времена, исследуемые физиком. суть только вспомогательные времена; они важны для науки, но не имеют отношения к реальности. Парадоксы возникают, когда утверждается, что все эти множественные времена реальны, г. е. кем-то воспринимаются или могут быть восприняты. За ними можно сохранить название «время», но необходимо помнить, что это лишь условные времена. Итак, «время в обычном смысле этого слова, время, которое всегда может быть превращено в психологическую длительность и которое по своему определению оказывается, следовательно, реальным, – это время теория относительности подменяет таким временем, которое может быть превращено в психологическую длительность только в случае неподвижности системы. Во всех других случаях это время, которое раньше было и световой линией и длительностью, оказывается только световой линией – линией эластической, растягивающейся по мере возрастания приписываемой системе скорости» (с. 114).
В последней главе книги Бергсон рассматривает идею пространства-времени, как она формулируется в теории относительности. Мысль о времени как четвертом измерении пространства, вновь подчеркивает он, вполне естественна для обыденного сознания, что связано с «опространствливанием» времени, осуществляемым интеллектом, наукой и языком. В этом смысле можно сказать, что обычное «опространствленное» время есть род, а пространство-время Минковского и Эйнштейна – вид, а значит, заранее ясно, что если первое, более общее представление нашло объяснение в бергсоновской концепции, то тем самым объясняется и второе. Но Бергсон все же подробно исследует эту идею теории относительности, отмечая, что если в обыденных представлениях уподобление времени пространству только подразумевается, то физическая теория должна вводить такое допущение в свои измерения, а в этом заключена серьезная опасность. «С одной стороны, мы рискуем принять развертывание всей прошлой, настоящей и будущей истории вселенной за простое обозрение нашим сознанием этой истории, данной сразу в вечности; события перестают проходить перед нами, напротив – мы проходим перед неподвижным рядом. С другой стороны, в построенном нами таким образом пространстве-и-времени мы свободны выбирать между бесконечностью возможных соотношений пространства и времени» (с. 132).
