«Длительность и одновременность» – интересный пример, показывающий, как откликался Бергсон на ведущие идеи его времени, как работала его концепция при соприкосновении со сложными проблемами из иных областей. На наш взгляд, вполне справедливую оценку этой книге дал М. Мерло-Понти, отметив, что в позиции Бергсона «заложена глубокая идея: рациональность, универсальность обоснованы по-новому – не с помощью божественной догматической науки, а опираясь на преднаучную очевидность, на единственно возможный мир, на разум, существующий до разума, разум, вплетенный в наше существование, в наше взаимодействие с воспринимаемым миром и с другими людьми. В этом отношении Бергсон опережал Эйнштейна с его классицизмом. Можно было бы примирить относительность с разумом всех людей, если ограничиться пониманием множественности времен как математических выражений и признать существование – по ту и по сю сторону психоматематического образа мира – философского видения мира, который является миром существующих людей»[509].
Во «Введении» к сборнику «Мысль и движущееся», как и в работе «Возможное и действительное», фактически изложена философская автобиография Бергсона, где мыслитель, подытоживая то, что ему удалось к тому времени сделать, отвечает и на критику, которой подвергались его идеи практически с самого начала, с момента его вступления на философскую сцену. Сомнения вчерашнего студента, избравшего своей профессией философию, интерес к проблемам эволюции, Спенсер и разочарование в его учении, наконец, как озарение, – идея длительности и все, что этому сопутствовало, дальнейшее развитие концепции… Бергсон заново прослеживает свой путь в главных его вехах, попутно внося уточнения и расставляя акценты.
Исходным для него было, по его словам, стремление к точности. Он рано заметил, что именно ее недостает философии. Будучи убежден в том, что научное объяснение должно «сливаться с предметом», всецело соответствовать ему, что оно предполагает «абсолютную точность и полную или возрастающую очевидность»[510], он с удивлением заметил, что в философии все обстояло по-иному. «Философские системы не скроены по мерке реальности, в которой мы живем. Они слишком широки для нее. Возьмите на выбор любую из них, и вы увидите, что она точно так же прилагалась бы к миру, где не было бы растений и животных, ничего, кроме людей; где люди обходились бы без питья и еды; где они не спали бы, не мечтали и не грезили; где они рождались бы дряхлыми, чтобы кончить свои дни младенцами; где энергия вновь поднималась бы вверх путем, обратным ее распаду; где все двигалось бы вспять и держалось вверх ногами» (p. 7)[511]. Это и означало для Бергсона, что философия не работала по мерке, а могла быть приложена к любому возможному миру. Против такой философии он в свое время и восстал. Он вспоминает, как, избрав ариадниной нитью идею длительности, переместился в поток внутренней жизни, ускользавший прежде от философии. «Разве романист и моралист не продвинулись в этом направлении дальше, чем философ? Может быть; но лишь иногда, под давлением необходимости, они сокрушали препятствие; ни один из них не предполагал со всей методичностью предпринять “поиски утраченного времени”… Но если делом литературы является исследование души в сфере конкретного, на индивидуальных примерах, то долгом философии нам представляется определение общих условий непосредственного прямого самонаблюдения» (р. 27–28). За решение этой задачи и взялся когда-то Бергсон.
