Вербализмом заражено, полагает Бергсон, и образование, нацеленное – и в естественных, и в гуманитарных науках – скорее на изложение результатов научного поиска, чем на приобщение к методам исследования. Ребенку стоило бы не внушать готовые истины, а давать возможность наблюдать, экспериментировать, ведь он сам по натуре – исследователь и изобретатель, всегда пребывающий в поисках нового, не терпящий правил, более близкий к природе, чем взрослый человек. «Нет никакого сомнения, что каждый из результатов, достигнутых человечеством, ценен; но они относятся к области взрослого знания, а взрослый, когда потребуется, обнаружит их, если он понял, где нужно искать. Будем развивать у ребенка детское знание и остережемся погубить под нагромождением веток и сухих листьев, продуктов прежних вегетаций, новое растение, которое стремится только расти» (р. 107). Это очень важная мысль, до сих пор ничуть не утратившая значения. В сфере проблем образования Бергсон, заметим, вообще часто опережал не только свое время, но в большой степени и наше. Прекрасный психолог, он хорошо понимал особенности детского восприятия, и еще в материалах начала XX века, как и в речах, произнесенных в лицеях, сформулировал существенные принципы реформы образования, которая учитывала бы эти особенности. Так, в 1902 г., размышляя о преподавании философии в лицеях, он писал о том, что обучение ей не следует начинать слишком рано, поскольку есть риск, что ученики, не сумев сразу понять столь сложной дисциплины, быстро отвернутся от нее. Философию нужно, полагал Бергсон, давать в последнем классе лицея, но раньше, при изложении других дисциплин – биологии, физики, даже математики – необходимо добиваться того, чтобы учащиеся сами ставили те вопросы, на которые пытается дать ответ философия. Например, можно преподавать естественную историю так, чтобы привлечь внимание к «таинственной стороне» жизни, – ведь ученики часто осваивают начала анатомии и физиологии безо всякого удивления перед тем, что на самом деле чрезвычайно сложно и вместе с тем просто в структуре живого существа. «Культура удивления», подчеркнул тогда Бергсон, вспомнив уроки Аристотеля, – лучший способ пробудить желание и потребность изучать философию, сделать этот процесс действительно творческим[514]. Эти слова и сегодня звучат не менее злободневно, чем столетие назад.
Вербализм, по Бергсону, можно обнаружить и в литературном образовании. Чтобы по-настоящему оценить творчество какого-либо писателя, нужно вначале его понять, то есть в известной мере овладеть вдохновением автора. Но здесь важны не только слова, а в большей степени сам ритм изложения: поэтому полезно читать произведение вслух (Бергсон вспоминает в связи с этим, как на одной из лекций в Коллеж де Франс он взял в качестве примера несколько страниц из декартовского «Рассуждения о методе» и показал, как чтение вслух, выявляющее внутренний ритм произведения, помогает проникнуть в мысли Декарта). Проблема ритма, в аспекте различных ритмов длительности – как в сознании, так и в природе, – вообще очень интересовала Бергсона; что же касается идеи о ритме слова, воспроизводящем ритм самого мышления, то впервые философ высказал ее в 1912 г. в работе «Душа и тело». Там он писал о значении «подвижного смысла», который выводит за границы слов, способствуя тому, чтобы две души без посредников общались, «вибрировали» в унисон друг с другом. Ритм мышления – это, по сути дела, рождающиеся и едва ли осознаваемые движения, сопровождающие мысль и позволяющие ей «экстериоризироваться в действиях»[515]; такие движения подготавливаются и как бы преформируются в мозге. Это двигательное сопровождение мышления играет, как показал Бергсон еще в «Материи и памяти», важную роль в процессе понимания. Именно ритм, пунктуация и вся «хореография» речи автора доносят до читателя его мысли, смысл фраз, в которых слова, взятые по отдельности, ничего не значат. Данные идеи, доказывавшие исходную связь мышления с действием, которую Бергсон считал довербальной, оказались столь существенными для него, что он вновь вернулся к ним в итоговой работе.
В целом, обобщает Бергсон свою критику вербализма, «мы хотели бы еще раз выступить против замены понятиями вещей, против того, что мы назвали бы социализацией истины. Она была необходимой в первобытных обществах. Она естественна для человеческого духа, поскольку он не предназначен для чистой науки, а тем более – для философии. Следует сохранить эту социализацию для истин практического характера, ради которых она и создана, но ей не место в области чистого знания, науке или философии» (р. 109).
