Куда заметнее оказалось иное, и оно-то как раз выступило на первый план в интерпретациях и оценках. В ранний период характерной для Бергсона была активистская установка, ориентация на свободную деятельность, творчество. В 1912 г. он так выразил эту идею в интервью одной из газет: «Почти сорок лет философы и ученые говорили нам, что человек – не что иное как существо, послушное влиянию определенной среды, претерпевающее воздействие сил, которым не может противостоять его воля, обязанное подчиняться – не имея возможности для сопротивления – наследственности, воспитанию и т. п., и мы принимали все это, хотя в глубине каждого из нас сознание протестовало: полно, ты человек свободный и ответственный! Необходимо было… противостоять этой ложной философии, замаскированной под науку, ложным теориям, превращающим человека в существо пассивное, вялое, бездеятельное, лишенное спонтанности и воли – словом, в какую-то вещь. Мы осуществили это противостояние, и, как видите, оно начинает приносить плоды»[520]. Философию Бергсона нередко так и называли – «философия действия», и все же этот пресловутый бергсоновский активизм – особого рода. Несмотря на многократные утверждения раннего Бергсона о необходимости занять позицию не зрителя, а актера, непосредственно принимающего участие во всех событиях, его философские выводы не очень соответствовали этому призыву. Ведь практическую деятельность в материальной сфере, связанную с употреблением орудий, интеллектом, социальной жизнью, он рассматривает в узком, чисто прагматическом плане и относит к области утилитарного и необходимого. Подлинно творческой тогда предстает лишь духовная деятельность, опирающаяся на интуицию и характеризующаяся незаинтересованностью, бескорыстием, оторванностью от узкопрактических нужд.
Но такая двойственность бергсоновского активизма и глубинный смысл его философии далеко не всегда осознавались, и именно здесь заявляли о себе опасности недостаточно проясненной позиции и неверных интерпретаций. Это один из многих примеров того, как субъективные установки мыслителя, занятого решением собственно философских, теоретических задач, могут не совпадать с восприятием его концепции, которое всегда осуществляется в конкретных условиях и имеет определенный, тот или иной социальный фон и резонанс, вызывает подчас неожиданные для самого философа ассоциации. Ранние произведения Бергсона оставляли открытым вопрос о целях и направлении человеческой деятельности. Это вполне закономерно вытекало из всего бергсоновского учения с его принципами постоянного становления, изменения, спонтанности, из идей об отсутствии жесткой детерминации на глубинных уровнях сознания и непредсказуемости будущего, наконец, из отрицания телеологии. Поскольку призыв к творческой деятельности, активности сам по себе не предполагает и не гарантирует соблюдения каких-либо этических норм, а, напротив, может служить основой поведения, противоречащего всякой морали, концепция Бергсона прочитывалась по-разному, давала простор различным трактовкам.
Существовали даже политические течения, вдохновлявшиеся его идеями. Последователем Бергсона был упоминавшийся выше Жорж Сорель, теоретик революционного синдикализма и лидер анархо-синдикалистов. Разочаровавшись в церкви, отдалившись затем от официального марксизма, он стремился найти в концепции Бергсона философские основания для своего движения. В 1908 г. вышла в свет его книга «Размышления о насилии», где насилие было истолковано как акт освобождающей воли, принцип деятельности пролетариата, как творчество субъекта истории, под которым Сорель понимал революционную элиту – синдикат, ставивший целью разрушение государства. В то же время насилие толковалось им как школа морали, которая, в противовес идеям обуржуазившихся интеллектуалов, идеям демократии и парламентаризма, несет в себе истинные ценности героизма, бескорыстия, солидарности. Сорель подчеркивал роль мифов в организации рабочего движения, в частности мифа о всеобщей забастовке, который мог бы довести революционный порыв до его высшей точки.
