Вторым важным для Бергсона источником по этому вопросу стала книга его бывшего ученика, французского философа и религиоведа А. Делакруа «Исследования истории и психологии мистицизма», которую он прочел в 1908 г. 30 января 1909 г. Бергсон сделал сообщение о ней на заседании Академии юридических и политических наук. По его оценке, мистицизм предстает здесь как «движение души в определенном направлении», и характерной чертой такого движения является «непрерывная интеллектуальная интуиция, из которой, кажется, так и брызжет творческая спонтанность»[540]. Бергсон особо подчеркнул мысль Делакруа о том, что у великих христианских мистиков созерцание не подавляет действия; наоборот, интуиция дает им силы для действия и борьбы. Хотя интуицию они получают из глубин собственной индивидуальности, она согласуется с христианскими догматами, поскольку именно образы и идеи христианства дают мистику возможность прийти к интуиции. Все эти положения книги Делакруа, применившего, как видим, в своем анализе идеи учителя, в частности концепцию интуиции, оказались очень существенными для Бергсона. Делакруа, подобно Джеймсу и в отличие от многих исследователей мистицизма, видел в этом явлении не специфическую форму невроза, а выражение глубокой внутренней жизни. Но он рассматривал мистицизм с психологической точки зрения и не считал, что в опыте мистиков проявляется нечто абсолютное. Последний вывод сделал Бергсон. Книги Джеймса и Делакруа помогли ему связать в единое целое «великих творцов блага», вдохновленных принципом справедливости, о которых говорилось в «Здравом смысле и классическом образовании» и в «Духовной энергии», мистиков – выразителей глубокого религиозного чувства, и концепцию эволюции. Все эти моменты и нашли отражение в «Двух источниках».
В свидетельствах христианских мистиков Бергсон увидел, во-первых, возможность обоснования подлинных этических принципов, а во-вторых, уточнения вопроса о происхождении жизненного порыва (в его философской концепции это, впрочем, взаимосвязанные стороны одной проблемы). Выбор христианского мистицизма в качестве опоры при разработке этико-религиозной концепции не случаен. Это связано с общими методологическими установками Бергсона, его стремлением видеть в «непосредственных данных сознания» решающее доказательство философских положений. Теперь предметом его внимания стали непосредственные факты сознания мистиков, воспринявших Бога в состоянии экстаза и давших затем описания таких восприятий. Именно в этих фактах Бергсон обнаружил сферу опыта, позволяющую сформулировать достоверные суждения по тем проблемам, которые он предполагал исследовать. «…Это не просто возможно или вероятно, каким был бы вывод из рассуждения, – напишет об этом Бергсон, – но достоверно в качестве опыта: кто-то видел, кто-то осязал, кто-то знает»[541]. В. Янкелевич так характеризует эту особенность бергсоновского метода: «Идея, из которой следует исходить, – нет ничего выше фактов; существует только то, что воспринято или воспринимаемо, что дано в реальном или возможном опыте. Бергсон первым применяет этот высший позитивизм, когда, чтобы узнать нечто о Боге, консультируется с мистиками, испытавшими его присутствие»[542]. И Янкелевич делает вывод: «Если мистицизм – прежде всего познание чистого факта, можно утверждать, что философия Бергсона есть мистическая философия в экспериментальном смысле слова»[543].
Тогда как определенные, хотя и не отчетливо еще выраженные, моральные интенции можно заметить и в ранних сочинениях Бергсона, внимание к религиозным вопросам было для него, безусловно, новым. Некоторые исследователи видят в изменении философских интересов Бергсона (учитывая при этом и чисто «внешние» факторы) вполне естественный результат его внутреннего развития как личности. Так, по свидетельству Р.-М. Моссе-Бастид, он упоминал в беседах с друзьями о том, что испытал влияние хасидизма (приверженцем этого учения был, напомним, его отец)[544]. Хотя духовное развитие Бергсона пошло по пути, далекому от религии, опубликованная в 1932 г. книга, с точки зрения исследователя его позднего творчества Р. Виолетт, показывает, что подспудная религиозность, все время оттеснявшаяся в подсознание, продолжала жить в душе Бергсона и, наконец, нашла выход. Это предположение отчасти подтверждается словами Бергсона о том, что «моральное и религиозное вдохновение» бессознательно действовало в нем еще в первых работах, но он понял это, лишь когда писал «Два источника»[545]. Правда, сам Бергсон, разумеется, отдавал себе отчет в том, что суждения о собственных бессознательных состояниях недостоверны, – ведь интроспекция здесь бессильна…
