Считая мораль мистиков подлинной, Бергсон попытался решить вопрос о том, почему в современном мире она не стала еще достаточно эффективной и принципы ее признаются далеко не всеми. На становление этико-религиозной концепции Бергсона серьезно повлияли его размышления о Первой мировой войне, когда он пришел к выводу о том, что «сами представители религии не осознавали ясно ее истинную сущность и направляли религиозное воспитание по ложному пути»[551]. Масштабы войны, количество жертв, невиданная до тех пор жестокость массового истребления потрясли Бергсона; в войнах он увидел одну из наиболее болезненных и насущных проблем современной цивилизации. Война показала Бергсону то, что он сам уже понимал: незавершенность и недостаточную обоснованность его концепции человека; представление о сознании как постоянном изменении без определенного направления и цели все больше требовало корректировки. Кроме того, война, вскрывшая всю опасность национализма, заставила Бергсона глубже, чем прежде, задуматься над проблемами взаимоотношений народов и наций и пересмотреть в итоге некоторые собственные установки.
В начале войны он, как и многие его сограждане, был охвачен патриотическими чувствами – и даже более того: в известной мере его не миновали распространенные в ту пору националистические настроения. В отечественной литературе существует любопытный документ: изданный Б.С. Бычковским в 1916 г. сборник «Две культуры», куда вошли статьи немецких и французских философов, написанные в военный период и посвященные проблемам войны. Среди авторов – В. Вундт, К. Лампрехт, Бергсон, Э. Леру. Здесь же помещен манифест 93 немецких ученых «Призыв к цивилизованному миру», где выражается протест против ложного освещения «справедливой и честной позиции», занятой Германией в «навязанной ей войне». Эта небольшая книжка дает отчетливое представление о националистическом угаре, которому поддались видные ученые и философы, искажающие в своей аргументации исторические факты, тенденциозно трактующие события, национальные характеры и психологии. Б.С. Бычковский предпослал сборнику весьма суровое по тону предисловие, где, среди прочего, писал: «К великому прискорбию, власть мрака подчинила себе самих носителей света, и мы присутствуем при постыдном зрелище. В кровавое столкновение народов вовлечены выдающиеся представители науки, философии, искусства. Они сорвались с общих высот творчества, разбрелись по сторонам и, бросив друг другу вызов, разорвали великие хартии, еще вчера святые для каждого из них… Вожди германской мысли не останавливаются перед подлогом исторической правды, лишь бы умалить значение культуры благородной нации, столь богатой гениями мысли и чувства… А энтузиасты-французы в пылу полемики не видят зияющей пропасти, отдаляющей вдохновенных творцов идеалистической философии, мягкого проникнутого религиозной настроенностью романтического искусства этих страстных искателей правды, тосковавших по вечном, вневременном, от гг. Бернгауди, Вильгельмов, предводителей диких орд, дерзнувших в век расцвета гуманитарных наук провозгласить примат грубой силы над правом, духа разрушающего над духом созидающим»[552].
Это в целом справедливая оценка – сборник действительно производит тяжелое впечатление. В число деятелей культуры, которых Бычковский заклеймил позором, попал и Бергсон. Под заголовком «Мысли о войне» в сборнике помещен фрагмент его выступления на публичном заседании Академии юридических и политических наук 12 декабря 1914 г. (он был тогда президентом этой Академии). Он говорит здесь о завоевательском инстинкте, свойственном Германии, о ее нравственном падении, о немецком варварстве, не признающем иных ценностей, кроме «индустриализма, милитаризма, машинизма» (с. 67), и делает вывод о том, что «ошибки» Германии – на самом деле законные детища ее философии, «которая в свою очередь является продуктом ее жестокости, ее алчных аппетитов, ее органических пороков» (с. 64). Правда, подобный перенос в сферу философского анализа политических установок был тогда фактом очень распространенным. Еще в конце XIX века, после войны 1870–1871 г., философия Гегеля приобрела во Франции негативные коннотации из-за восхваления немецким мыслителем Пруссии. Общекультурные проблемы стали восприниматься в националистическом ключе, когда речь шла об отношении к деятелям немецкой культуры[553]. Бергсон и Рудольф Эйкен – один из 63 немецких ученых, подписавших манифест, оказались теперь по разные стороны баррикад: мудрость, подобающая философам, долгие личные контакты – все было оттеснено на задний план ложно понятой приверженностью интересам страны. Это зрелище философской мысли, рухнувшей с высот духа, где ей следовало бы находиться, заставляет задуматься о многом: и о «человеческом, слишком человеческом», и о копившемся почти полвека у французских мыслителей чувстве попранного национального достоинства, и о том, как опасно сближается порой благородное чувство любви к родине с его искаженным отражением – национализмом.
