Кима и Ли окружал полный мрак. Ни стены, ни тела больше не светились. От последнего умершего на сетчатке глаз фотона их отделяло бессчетное число бетонных перекрытий и маршей бесконечной лестницы. Но Ким, который видел в черном свете все, вел Ли за собой.
Плесень не светилась, но ее появлялось все больше на стенах. Пол и ступени стали мягкими и ворсистыми. Ноги погружались в этот ворс сначала по щиколотку, затем по колено. Идти становилось все труднее. Плесневая трава росла уже по пояс. Казалось, что она не просто путается под ногами, но вяжет, ощупывает их. Паутинки плесени протягивались через весь коридор, от стены к стене, все гуще и все прочнее. Их приходилось рвать плечом, чтобы двигаться дальше. Ким барахтался в этой паутине. Каждый следующий шаг давался ему тяжелее предыдущего. Он совсем потерял направление и уже не понимал, движется ли он сквозь слипшуюся паутину вдоль коридора или пробивается прямо сквозь стены плесени.
Щупальца и волокна облепили его со всех сторон, и Ким почувствовал, что уже не он продвигается сквозь плесень, а эта густая, вязкая масса проникает в него. И чем больше сил он тратил на борьбу с ней, тем быстрее происходил этот процесс. Сначала у Кима рассосались пальцы. Он все еще чувствовал легкое покалывание в них, даже когда его руки растворились по локти. Затем исчезло то плечо, которым он пробивался сквозь стены. Странное дело, двигаться от этого стало только легче. Ким продолжал шагать вперед, хотя ноги совершенно онемели и он не был уверен, есть ли еще они у него. Сосущее чувство охватило его живот, пробирая до самых кишок, до печени и селезенки. Его позвоночник и ребра стали мягкими. Набитые плесенью легкие давили изнутри, и Киму казалось, что он дышит всей окружающей его массой. У него больше не было ног. Он совершал не шаги, а усилия. Еще усилие — и рассосалось его сердце. После этого все пошло легче. Усилием воли Ким растворил лицо, мешавшее двигаться вперед, и глаза, которые давно стали ему без надобности. Его еще живой мозг врастал в плесень сгустком спутанных мыслей, которые становились все отрешеннее и тоньше. Последней мыслью Кима была чистая мысль о Ли. Обретя свободу, она легко пронзила толщу плесени и вышла наружу.
Конец второй части
Красота донны Молины с возрастом достигла той степени бесстыдного совершенства, когда молчать о ней значило даже больше, чем ее славить, и любой, самый уверенный в себе мужчина в ее обществе начинал чувствовать себя неловко, но не оттого, что ее умопомрачительные прелести возбуждали в нем тайные желания и нескромные мысли, а потому, что через какое-то время всякому начинало казаться, будто он недостаточно явно выказывает их и недостаточно настойчиво старается продемонстрировать свое восхищение этой поразительной женщиной, будто он и не мужчина вовсе, будто он не чилиец. Невнимание к соблазнам донны Молины выглядело сродни непатриатизму. Это походило на государственную измену! Одно лишь подозрение в этом могло погубить мужчину.
Впрочем, игнорировать эту женщину было так же невозможно, как не замечать извержение вулкана, разразившееся прямо у ваших ног, и хотя донна Молина выбивалась из сил в стремлении уберечь мужчин от действия своих неотразимых чар, но эта ее забота приводила лишь к тому, что ни один из представителей сильного пола не чувствовал себя находящимся от нее на достаточном удалении, чтобы его невнимание к этой женщине не бросилось тут же в глаза всем окружающим и не показалось бы куда более непристойным, чем самый откровенный флирт. Даже те мужчины, которые вовсе не знали ее, были сами в том виноваты. Достаточно было хоть раз взглянуть на донну Молину, чтобы понять это.
