Поэтому Мария совсем не удивилась, когда, войдя в дом, не обнаружила рядом с донной Молиной лейтенанта Эспехо, своего жениха, как будто здесь ничего и не произошло перед самым ее приходом. Донна Молина, очаровательно улыбаясь всем своим сладким телом, стояла посреди комнаты с самым невинным из своих видов и, кажется, даже развела чуть в стороны руки, то ли встречая Марию, то ли показывая ей, что ничего не было, но даже если бы Мария застала ее с лейтенантом сжимающими друг друга в страстных объятиях, суть произошедшего не стала бы для всех присутствующих более ясной и отчетливой, чем сейчас, когда она, войдя, увидела все общество застывшим в самых нестесненных позах, будто и в самом деле ничего особенного перед ее приходом здесь и не произошло, будто все они специально ждали именно ее, Марию, чтобы показать ей это со всем своим природным тактом и врожденной чуткостью, заставлявшей всех их скрывать, что бы здесь ни произошло минуту или год назад, безразлично, из одного только дружеского участия и самого искреннего уважения к чувствам бедной девушки, и единственным следом случившегося, но скрытого в самых недрах их душ так надежно, как если бы ничего не случилось вовсе, была та непринужденная обстановка, которая царила в доме, и дружелюбное молчание, которым все присутствующие встретили появление Марии, которая так и застыла в дверях, будто ударившись о воцарившуюся тишину.
Марию не слишком удивило и то, что все это происходит на людях. Чилийцы по природе своей чрезвычайно скрытны. Они могут годами прятать свои чувства под маской совершенно непритворной искренности. Свои истинные чувства они способны спрятать так глубоко, что часто и сами остаются в полном о них неведении до конца своей жизни. Наверное, это самая скрытная нация на свете. Именно поэтому, когда столь глубокое чувство у них вырывается наружу, его проявлению не может помешать ничто. Тем более что ни у кого не было сомнений, что только благодаря врожденной щепетильности донны Молины фактически все выглядело так, будто ничего не произошло вовсе. Скорее всего, и на самом деле ничего такого, о чем все так и подумали, не произошло, уж слишком безупречна донна в вопросах, касающихся ее чести, но все это было совершенно неважно, поскольку скрытность у чилийцев вполне естественным образом сочетается с величайшей проницательностью, поэтому в Сантьяго ничего — даже того, что упрятано так хорошо, что ни единая душа не могла сказать, что видела это собственными глазами, — скрыть невозможно, и для всех присутствующих суть всей этой сцены читалась столь же явно, как если бы лейтенант Эспехо в эту минуту стоял перед донной Молиной на коленях, а та втирала бы его красивую голову в свой плоский живот прямо на глазах у бедняжки Марии. Само отсутствие каких-либо следов бурной сцены служило лучшей уликой. В самом деле, зачем так тщательно скрывать то, чего не было? И если ничего такого не произошло, то почему все так и подумали?
Мария прекрасно понимала, что все это не было подстроено специально для того, чтобы уличить ее. Для чего подстраивать то, что и так каждый день происходит в Сантьяго в каждом доме и что, в сущности, не отличалось от любой другой сцены, каждая из которых ежедневно разоблачала Марию в глазах окружающих всякий раз, когда она появлялась в обществе, что бы там ни происходило или не происходило перед ее приходом. Собственно, все присутствующие только для того здесь и собрались. И даже те, кто здесь отсутствовал, поступали так не без причины.
