Я лично, будь у меня деньги, так бы и жил — приезжал бы в красавицу Москву недельки на две отвязно покуролесить, а потом уезжал бы месяца на три отдыхать, изнуренный русским гостеприимством, в уютный домик с камином где-нибудь на берегу залива Голуэй. И при этом беззаветно любил бы Родину. Чем у тебя больше денег, тем сильнее ты любишь Родину. Особенно издалека. Кручинишься о народе. И при этом не собираешься возвращаться. Как Гинзбурги. Только у меня вот денег нет, не было и не будет, я знаю. Поэтому я ничего и никого не люблю. Даже себя. Отношусь к себе с болезненным критиканством. Песни свои терпеть не могу. И чужие тоже. Единственная моя отрада — это то, что хуй все еще стоит. Мой Мася! Солнце мое… И хорошо, подлец, стоит! А может, мне стать альфонсом? Плюнуть на всю эту бардовскую мутотень, оставить на откуп бездарям и графоманам и зарабатывать бабки хуем? Чем не труд? Во всяком случае, куда почетнее, чем больных старух из квартир выкидывать или тухлятиной торговать. Стать, допустим, апологетом русского садомазохизма… Все женщины это любят, если, конечно, в меру. С оттенком театральности. Осуществлять, так сказать, тайные желания. Невысказанное… Преподносить запретный плод со всем непередаваемым изяществом творческой натуры. Подучить французский — он так возбуждающ! Qu’est-ce que vous voulez, madame? Отрастать бакенбарды и стать мачо. Взять в долг денег и приодеться. Носить бабочку. Выработать огненный взор и быть притягательно-циничным. Действовать на женщин завораживающе. Гипнотически… Черт его знает… Как-то лень. Ведь изъедят женщины до полной меланхолии… Жиголо ты или не жиголо — все равно потребуют жениться, у нас тут не прагматичный Запад, у нас женщины романтичные, доверчивые, трепетные и честные. Начнутся слезы, угрозы, припадки, особенно обидчивые могут даже киллера нанять — пэтэушника из соседнего подъезда с бейсбольной битой за десять долларов, у нас это запросто. Всегда возникают эти проблемы с русским женщинами, даже когда, кажется, уже расставил все точки над i. Чувствуют женщины мою тонкую, деликатную, безотказную натуру, их в этом смысле не обманешь. Так и спекусь я на первой же послушнице, естественно, бесквартирной и безденежной…
Ох, Господи, Господи…
Коньяк, кажется, растекается по всему телу. Струится по каждой вене. Распирает меня всего. Наполняет голову парами. Становится нестерпимо жарко. На глаза наворачиваются слезы.
— Запей, — говорит Павлов беспокойно и протягивает кружку с чаем. Я запиваю, но легче мне не становится. Надо покурить. Чего-то я хотел… А, да — Рита!.. Иду, иду…
Я закуриваю, треплю Лешу по плечу и иду к Рите, заранее улыбаясь на ходу. Внезапно кто-то вскакивает, роняя стул (испуганные возгласы женщин), бросается ко мне, начинает обнимать, тискать и целовать, я радостно кричу: «О, старик!», но кто это, почему столь пылко проявляет ко мне симпатию и целует — не знаю, может, пили когда-то… С трудом отцепляясь, я говорю успокоительно: «Я подойду попозже, выпьем…» — и подхожу к Рите. Она сидит с девушкой. Видимо, сокурсница. Лет двадцать. Не красавица, но что-то есть.
— Привет! — бодро и радостно говорю я им обеим.
— Здравствуй… Садись, если хочешь, я тебе стул заняла.
— Спасибо, конечно, сяду.
— Познакомься, это Наташа, мы с ней вместе учимся, — холодно и официально, не глядя на Наташу, представляет Рита и, сделав секундную паузу, добавляет, отчетливо интонируя: — Она из Томска.
— Андрей.
