Я жму протянутую вялую руку с широкой улыбкой лоха. Наташа бросает на Риту испепеляющий взгляд и смотрит на меня, натянуто улыбаясь. Глаза у нее холодные, со стальным блеском. Оценивающие такие глаза. Все понятно… Еще одна завоевательница Москвы. Будущая бизнес-вумен. Из Томска в Москву уехала навсегда, больше туда никогда не вернется, это точно. Будет только приезжать в гости на несколько дней к родителям, привозить подарки и мечтать поскорее убраться обратно из этой дыры. Уцепится здесь зубами и холеными ногтями. Не оторвешь. Будет биться за Москву так, что клочья полетят. Любыми способами, вплоть до запрещенных приемов. Пройдет по головам и по трупам, ничто ее не остановит… Видно, как ей здесь скучно. Не нужно ей всего этого. Ей хочется пойти в ночной клуб с красавцем топ-менеджером, в черном декольтированном вечернем платье, пить дайкири и слушать сладкоголосого Диму Маликова. А здесь собралась какая-то хуета подритузная — неряшливые, потные мужики с растрепанными бородами, с такими рожами, как будто кто-то схватил пятерней, сжал изо всех сил, потом отпустил — да так и осталось, воняющие перегаром, и женщины, главным образом в очках, с немытыми волосами, в походных свитерах и китайских джинсах, оглушительно хохочущие, визгливо пиздящие, пьющие далеко не бордо. Женщины Бардов. И я, улыбающийся напротив своими желтыми, как у Остина Пауэрса, зубами, совсем не владелец сети заправочных станций, поющий туристские песни своей студенческой юности под гитару для собственного удовольствия. Сплошное эпигонство… Да, Наташенька, бардовская песня — удел некрасивых людей, живущих некрасивой, неуютной жизнью. Чувствуется в нас какая-то недоебанность, что ли, болезненная романтичность, гибельная инфантильность, так и кажется, что у каждого барда под носом висит здоровенная радужная сопля. Бесквартирность и безденежность — в этом смысле тебе тут действительно ловить нечего. И публика у нас такая же, ждущая чего-то, сама не знающая чего. Всегда готовая быть сопричастной и благодарно внимать. И предпочитающая не платить за это ни копейки. Ибо духовность — бесценна… Ничего, девочка, ничего… Я-то тебя ах как понимаю! Я бы и сам все это послал куда подальше, только мне уже поздно что-то менять, чего-то добиваться, во что-то верить, а тебе — в самый раз, у тебя еще хватит сил сделать этот город и всех нас. Кинуть к своим ногам. Ты всего добьешься и даже будешь какое-то время обеспечивать своего никчемного первого мужа-москвича. Ты еще проедешь на своем красном «рено», одетая от кого ты только захочешь, по Тверской мимо меня, бесцельно бредущего с постылой гитарой на плече, в замызганных штанах, в толпе неудачников. И даже не узнаешь — обрюзгшего, поседевшего, с красным носом. Только мелькнет какое-то досадное воспоминание… И где бы ты ни появилась, на лбу у тебя всегда будет написано: «Здравствуйте, я ваша большая проблема!»
А за этот бардовский концерт ты еще отомстишь Рите! Но не сейчас. Сейчас Рита тебе нужна. И Рита прекрасно это понимает.
— Вы давно здесь? — спрашиваю я любезно.
— Полчаса сидим, — отвечает Рита, — я уже думала, ты не придешь. Судя по твоему голосу, когда мы разговаривали по телефону…
— А! — Я начинаю деланно смеяться. — Это я просто решил отдохнуть и заснул. Блин! Проснулся, блин, и не пойму — где я, который час… Как-то я подустал в последнее время. А может — давление?
— И с чего только ты так устаешь? На работу, кажется, не ходишь…
Тоном правильной девочки.
— Ну-у-у…
— Я тут тебе привезла… — Слегка покраснев, она протягивает мне пакет. — Ну, что ты любишь…
— О! — Меня всего аж передергивает от радости. — Рита! Спасибо тебе огромное! Это для меня лучший подарок.
И я совершенно искренне не нахожу слов.
В пакете ощущается приятная коньячная тяжесть. Весь светясь от счастья, я извлекаю на свет божий пол-литровую бутылку «Московского». Мой старый, проверенный друг! Пойло, конечно, еще то, но по крайней мере куда изысканнее «Гянджи». Но почему пол-литра? Прежде она одаривала меня только фляжками 0,33. Пугающая щедрость, наводящая на тяжелые раздумья… А впрочем, все равно.
— Может, по рюмашке?
— Ты же знаешь, — раздраженно отвечает Рита, — я крепкие напитки не пью. Я тебе уже несколько раз говорила…
Вот, еб твою мать, опять забыл!
Я виновато улыбаюсь, киваю и вопросительно смотрю на Наташу. Она молча качает головой, с трудом скрывая презрение. Я, наверное, так и не услышу ее чарующего голоса. Не удостоюсь. Вот если бы на этикетке значилось «Хеннесси», «Баккарди» или «Текила», она разделила бы со мной компанию не задумываясь. И даже если вместо благородного напитка там плескалась бы какая-нибудь бурда вроде Лешиного самогона, старательно смаковала бы ее, поддерживая оживленную беседу, как на светском рауте, готовясь к светлому будущему… Наверное, когда ехала в Москву, думала, что здесь даже в метро ездят исключительно в смокингах и вечерних туалетах из бутиков, а пьют только шампанское и арманьяк. Представляю, сколь велико было разочарование…
