Так, после бегства Помпея из фарсальского лагеря и полного поражения республиканских войск, когда кто-то из уцелевших республиканцев заявил, что у них осталось еще семь легионных орлов (знаки в виде орла служили как бы легионными знаменами), Цицерон отреагировал так:
— Этого, конечно, было бы достаточно, если бы нам предстояло сражаться с галками!
(Цицерон чересчур высоко ставил полководческое умение Цезаря.)
В старости, сидя у себя в тускульском имении, недалеко от Рима, Цицерон любил повторять своему неизменному секретарю, вольноотпущеннику Тирону:
— Друзья — что ласточки. Летом появляются в изобилии, а на зиму исчезают!
Римский оратор Марк Пизон строго-настрого наказывал своим рабам, чтобы они не болтали ничего лишнего, а лишь отвечали на вопросы, которые перед ними ставятся.
Однажды он велел рабу пригласить на званый пир высокопоставленного чиновника по имени Клодий.
И вот настало назначенное время. Явились все приглашенные, кроме главного гостя — кроме Клодия. Встревоженный Пизон несколько раз посылал раба на улицу, чтобы тот не упустил момент прибытия Клодия, а гостя все не было и не было.
Отчаявшись, Пизон спросил раба:
— Да хорошенько ли ты его вчера приглашал?
— Я его умолял от твоего имени! — отвечал раб. — Ты же меня отлично знаешь, господин!
— Так почему же он не идет?
— А, так он мне сразу ответил, — вздохнул раб, — что прийти не сможет!
— О, боги! — подпрыгнул взбешенный оратор. — Почему же ты не сказал об этом вчера?
— Господин! — напомнил ему раб. — Ты сам велел нам всем отвечать только на твои вопросы.
Оратор Ликург, современник и друг Демосфена, ввел в Афинах закон, запрещавший женщинам отправляться в Элевсин, на тамошние религиозные процессии, в повозках, запряженных парою лошадей. Случилось так, что первой нарушительницей закона стала именно Ликургова жена.
Гомер, величайший из поэтов мира, сочинивший великолепные поэмы «Илиада» и «Одиссея», в которых до мельчайших подробностей изображена жизнь древних людей, — был, как верили эллины, слепым от рождения.
Жители семи древнегреческих городов из века в век доказывали, что Гомер родился именно в их городе.
Отцом Гомера одни считали бога Аполлона, другие — смертных людей Телемаха, Меона, Мелета, Дмасагора. Матерью его называли то Крефеиду, то Метиду, то Фемисту, то Гирнефо, то Каллиопу, то Поликасту, то Климену, то Евметиду (и этим список не заканчивался).
Спартанец Клеомен находил, что Гомер, более всего воспевавший ратные подвиги благородных эллинов, — поэт для воинственных спартанцев. Гесиод же, добавлял он, написавший поэму о земледельческом труде, — поэт для илотов, спартанских полурабов, также занятых земледелием.
Баснописец Эзоп, следуя когда-то из Афин, встретил усталого путника.
— Сколько часов пути отсюда до Афин? — спросил тот хриплым голосом.
Эзоп ему не ответил.
Путник сердито засопел и поплелся дальше.
Тогда Эзоп его окликнул:
— Эй! Два часа!
Тот:
— Почему же ты сразу не отвечал?
Эзоп:
— Да откуда мне было знать, как быстро ты ходишь?
Огородник поинтересовался у Эзопа:
— Вот я высеваю в землю растения, я их окапываю, ухаживаю за ними, как могу, я их постоянно лелею, — а сорняки все равно вылезают из земли быстрее, чем посеянное мною! Почему?
— Потому, — объяснил Эзоп, — что земля для сорняков — мать родная, она их вскармливает, она их взлелеивает. А для посеянного тобою — земля приходится мачехой!
Хозяин послал Эзопа на рынок с каким-то поручением. А навстречу ему — сам градоправитель.
— Ты куда, Эзоп? — буркнул градоправитель.
— Не знаю! — признался баснописец.
— Издеваешься! Взять его! — приказал градоправитель своим воинам. — Отвести в тюрьму!
— Вот видишь! — возмутился в свою очередь Эзоп. — Разве мог я знать, что попаду в тюрьму?
Трагический поэт Фриних написал пьесу «Взятие Милета» — о персидском нашествии. Поставленная на сцене, она заставила афинян проливать горькие слезы. За это автор был приговорен к огромному штрафу и обречен на изгнание. Он так расстроился неожиданным результатом своих трудов, что после всего этого вошел в пословицу: «Фриних испугался как петух».
Драматурга Эсхила афиняне собирались побить камнями за какую-то его неудачную драму. Но тут вмешался младший драматургов брат, по имени Аминий. Отбросив край плаща, он закричал, показывая обрубок руки:
— Вот что осталось у меня после Саламинской битвы!
Эсхила пощадили.
А вот что рассказывали афиняне о смерти своего великого поэта.
Очень старый Эсхил будто бы сидел у ворот собственного дома в сицилийском городе Геле, куда переселился на склоне лет. Под ярким полуденным солнцем сверкала его отполированная временем лысина. Вдруг откуда-то появился огромный орел, птица верховного божества Зевса. Орел схватил в когти громадную черепаху, поднялся к облакам и враз разжал когти. Выпавшая черепаха со свистом угодила прямо в сверкающую лысину.
