— Может, и глупости, — пожала плечами Бина. — Но у меня с тех пор как отрезало. Ну, про любимого того я вообще не говорю — через неделю забыла, как его и звать. Но и вообще… Душу как отрезало, вот что. Какой-то, знаешь, смертный холод. Я даже к бабке потом ходила, лет уже через десять, порчу хотела снять. Надоело несчастной быть!
— И что?
— И ничего. Не помогло.
— Думаешь, это из-за той куклы?
— Не знаю я, Лол. Может, и не из-за куклы. Может, прапрадеды сильно нагрешили, вот оно и гуляет по коленам, несчастье это, кто его знает? — усмехнулась она. — Не совсем же я дура, понимаю, что в жизни и пострашнее есть загадки, чем какая-то детская игра. Да и незачем их разгадывать. Что дано, то и есть, другого не будет.
— Да, — сказала Лола. — Другого не будет.
За те полгода, что Василий провел в горах, Сталинабад сильно изменился. Он не сразу сообразил, в чем состоит перемена, и только через несколько дней после возвращения, идя по центральной улице под облетевшими декабрьскими деревьями, наконец догадался: город стал более многолюдным, и это было многолюдство приезжих.
— Сонечка, здесь, наверное, нет булошных. — услышал он. — Здесь ведь пекут лепешки.
Это сказала женщина, вышедшая ему навстречу из-за угла. Она держала за руку маленькую черноглазую девочку, очень на нее похожую, и Василий сразу понял, что обе они, мама с дочкой — москвички. Он понял это не только по тому, как женщина произнесла «булошная», но и по всему их облику. Что-то в них было такое, что невозможно было назвать словами и от чего сжималось сердце — так же, как от голоса Левитана, когда он в октябре сказал в сводке Совинформбюро, что немцы подошли к московским окраинам.
Понятно было, что там, под Москвой, готовится огромное сражение — не могли же мы сдать немцам столицу! — а он был здесь, и его пребывание здесь выглядело теперь совершенно безнадежным.
Экспедиционный период был на Памире гораздо длиннее, чем, например, на Эльбрусе, куда Василий ездил на студенческую практику. Но все-таки в конце ноября работы пришлось свернуть: в горах вот-вот должен был лечь снег, и заниматься геологоразведкой становилось невозможно. На базе в кишлаке оставляли только местных сторожей, а все геологи возвращались на зиму в Сталинабад.
Когда начальник партии сказал об этом Василию, тот встрепенулся. Но начальник Тарас Григорьевич, тезка великого украинского поэта, по фамилии, правда, не Шевченко, а Сыдорук, сразу же вернул его к реальности.
— И не мечтай. Ермолов, — сказал он. — Не отпустят тебя, хоть упишись своими рапортами. Вопрос по урану остро стоит, тут не до «хочу-не хочу». Мне через Крюкова кое-какую информацию передали… — Василий вздрогнул, услышав фамилию Елениного мужа. — Что наших, геологов, даже с фронта отзывают, во как! Вроде бы немцы в Судетах уже вовсю разработки ведут, и у американцев планы на это дело тоже серьезные. А здесь, сам видишь, есть урановая руда. Есть! — Сыдорук даже хлопнул ладонью по столу для весомости. — И много ее, и добывать нетрудно будет, можно открытым способом.
Открытым лучше бы не надо, — мрачно произнес Василий. Как он ненавидел сейчас эту проклятую урановую руду, запасы которой, как показывали даже первые результаты геологической разведки, действительно были здесь огромными! — Свойства мало еще изучены, непонятно, как для людей будет, которые рядом с отвалами будут работать.
— А ничего хорошего не будет, — усмехнулся Сыдорук. — Хреновые у урана свойства для людей, что тут непонятного. Но это уже не нашего ума дело. Это стратегическое сырье. — Взгляд его стал тяжелым. — И на его разработку государство никаких сил не пожалеет. Не журись, Василько, — добавил он. — Тут ты фронту больше пользы принесешь, чем с винтовкой. Я тебя сразу отметил — чутьем ты не обижен, парень знающий, голова варит, как золотой горшок. Читал такую сказку? Не журись, не журись, — повторил он. — Перезимуем в городе, отчеты сдадим, планы напишем и опять сюда. А тебе полезно будет.
— Что полезно? — не понял Василий.
— Охолонуть маленько, вот что. Убраться из здешних мест от греха подальше. И подумать молодой своей башкой, надо лезть, куда ты лезешь, или лучше поберечься. Понимаешь, про что я?
Конечно, Василий понимал, о чем говорит его начальник. Но он лучше бы язык себе откусил, чем стал бы обсуждать эту тему. Это и не тема была, а… Ни с кем он не хотел об этом говорить!
