Она тоже замерла, и он всем собою почувствовал, что причина в том же: в мгновенном и сильном, как удар, счастье. Это читалось в ее глазах — теперь они совсем не были похожи на слюдяные пластинки! — так ясно, что у него зашлось сердце. Сухой, похожий на растопыренную ладошку лист упал с чинары ей на голову, скользнул по лбу. Елена вздрогнула и шагнула к Василию.
— Иду и о тебе думаю, — сказала она, словно продолжая долгий разговор, который прервался между ними буквально на минутку. — В сердце ты у меня, милый мой, мальчик ненаглядный. Иду и думаю: вот встречу, сейчас встречу." Маленький ведь город.
Она улыбнулась, положила руку ему на плечо, тут же отдернула и тут же положила снова, и на этот раз провела рукой по его плечу так, что у него потемнело в глазах и непонятно стало, что горит сильнее, сердце или тело. Ладонь у нее была сухая и легкая, как лист чинары; он чувствовал это, как будто она касалась ладонью не грубой ткани штормовки, а голого его плеча.
— Я за медикаментами приехала, — сказала Елена. — Вот, с Манзурой. Помнишь, рассказывала про девочку беременную? Которая чуть не умерла? Выздоровела, видишь. Муж ее обратно не берет, отец тоже выгнал, вот она ко мне и прибилась.
Она рассказывала, Василий кивал, но на самом деле не понимал, о чем она рассказывает, и не видел девочку, которая стояла рядом.
— Ты… прямо сейчас уезжаешь? — с трудом выговорил он. Секунды уже пульсировали у него в голове, отсчитывая, сколько еще можно будет смотреть на нее, говорить с нею и… И он лихорадочно раздумывал, куда можно пойти — сейчас, немедленно; все его тело тряслось, как под электрическим током.
— Завтра, — сказала Елена. — Мы теперь как в крепости — снег уже лег. А медикаментов на прииск не завезли. У нас ведь там вообще врач не положен. Охранников, случись что, в Калаихум отвезут, а зэков зачем лечить — проще новых нагнать.
Теперь она говорила совсем по-другому, резко и жестко, но и в первых ее словах, про ожидание встречи, и в этих — была вся она, и всю ее он любил больше жизни.
Только теперь Василий заметил, что и Елена, и девочка держат в руках какие-то мешки. То есть Елена уже ничего не держала, ее рука лежала у него на плече, а девочка стояла в сторонке и смотрела исподлобья, одновременно на Василия и на мешки.
— Проводишь нас? — спросила Елена.
Василий взял мешки, стоявшие у ее ног, и они медленно пошли рядом по улице. Манзура шла за ними, и ее шаги были тише, чем шелест сухих листьев у них над головами.
— Тебе пора?
Елена подняла голову от его плеча. В полумраке комнаты ее лицо было видно так отчетливо, что Василию казалось, свет исходит от ее серебряных волос. Он коснулся их ладонью — теперь показалось, что и ладонь засветилась от этого прикосновения, — и снова прижал ее голову к своему плечу.
— Нет. Вера Андреевна скоро вернется?
— Она сегодня не вернется. — В Еленином голосе послышалось легкое смущение. — Она у родственников останется ночевать. А ты должен вернуться… куда-нибудь?
— Куда бы? — улыбнулся он.
— Ну, я не знаю… Ведь у тебя могут быть дела, или… Или ты, может быть, женился.
— Нет. Я не женился.
Это предположение показалось ему таким смешным, что он снова не сдержал улыбку. И, приподнявшись на локте, поцеловал ее плечо, которое светилось так же, как и волосы — изнутри, серебряно. Вся она светилась изнутри, и ему хотелось раствориться в этом свете.
— Надо Манзуру позвать, — сказала Елена. — Она замерзла, наверное. И голодная.
Он и забыл уже про девочку, которая шла за ними, как тень, до самого дома и даже, кажется, поднялась в комнату, а потом куда-то пропала.
— Она разве здесь? — удивился он.
— Ну а где же? — Елена улыбнулась. — Во дворе под деревом сидит. Надо ее позвать.
— Подожди еще чуть-чуть, а? — попросил он. — Потом… позовем…
Он и так еле дождался минуты, когда хозяйка комнаты выпила последнюю пиалу чая и сказала:
— Я племянницу проведаю, Люша. Можно, сахару для нее возьму?
— Зачем вы спрашиваете, Вера Андреевна? — тихо сказала Елена.
— Теперь нельзя не спрашивать, — спокойно ответила та. — Много воды утекло. Мы все переменились.
Она ушла, и еще долго после ее ухода Василий чувствовал, как вздрагивают Еленины плечи под его руками, как напряжено все ее тело и какая она вся чужая, настороженная.
— Я не переменился, — шепнул он ей в висок. — Лена, совсем не переменился. Я тебя люблю.
