Итак, если Вы точно понимаете то, что Вы написали в Вашем воззвании, то, право, несите Вашему Августейшему монарху к подписи воззвание о
Подцензурные издания, одни по скудоумию, другие по эзопству, говорят только о подаче мнений по вопросу о «смуте», ее причинах и средствах к искоренению. Это, конечно, вздор. Земским и сословным собраниям надо предоставить право высказаться о нуждах страны вообще. Но, пожалуй, ограничьтесь постановкою вопроса о смуте – и Вы, конечно, получите от многих собраний вежливые заявления, что смутители и смута, – это и есть, главным образом, царские чиновники, а от всех получите заявление о необходимости созыва земского собора.
Так не умнее ли с него и начать?
Опять спрашиваю Вас: имеете ли Вы полномочие на подобные меры? – Нет?! – Наверное, нет, потому что, если бы имели, то это проявилось бы хоть чем-нибудь в юбилей 19 февраля. Так и не болтайте о «дальнейших развитиях» и «мирных преуспеяниях», а карайте, запрещайте, ссылайте, вешайте – и ждите: новых Млодецких, Соловьевых, новых взрывов; ждите не одного «исполнительного комитета» 1878–79 гг., а целой федерации революционных политических обществ, брожения в армии, начало которого и теперь уже обнаруживается в участии офицеров и солдат в политических процессах, ждите движений вроде 14-го декабря 1825 года и т. д. и т. д.
Но этого мало: дух протеста против существующего политического строя уже проник и в массу, как это свидетельствуют бунты против полиции в Харькове и Ростове, побиения агентов правительства чиншевиками[262] в западном крае, сопротивления при взыскании податей и т. п. Рядом с этими явлениями растут стачки в городах, аграрные преступления и волнения в селах. До сих пор догмат святости царской власти и надежды, что царь сам даст землю и уменьшит, если не скинет, подати, удерживали крестьян от более широких бунтов. Но последние годы царствования Александра II, последняя война и циркуляр министра внутренних дел о том, что царь земли делить не будет[263], сделали много для ослабления монархического принципа и в народных массах: а осадное положение 1879 г.[264] зацепило своими тягостями не только образованные, но и рабочие классы и, конечно, не способствовало поднятию монархического принципа, обнаружив связь полицейских и урядников с монархом. Мысль о своеручной расправе, как о единственном ответе на все возмутительные притеснения политической и социальной системы, которой Вы служите, летает, как искра, по всем классам населения, – и не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что не далеко время, когда вы увидите Засулич, Соловьевых и «исполнительные комитеты» и в низших сферах, увидите казни уже не над одними шпионами, полицейскими, жандармами и царем, которые «преследуют социалистов», а и над помещиками, подрядчиками, фабрикантами, которые прямо притесняют черный люд, и над теми из чиновников, которые будут защищать этих притеснителей.
И будет этот террор на социально-экономической почве страшнее террора политического.
Будь мы доктринером теории: «чем хуже, тем лучше», мы бы пожелали продолжения существующего порядка еще на несколько лет, потому что тем основательнее он провалится после. Но жаль жизней, которые погибнут и изломаются в этот промежуток, страшно тех инстинктов злобы, которые еще усилятся в это время, а потому глаз все ищет той силы, которая бы положила поскорее конец и всем Вашим разрушительным полицейским диктатурам, и Вашей деморализующей болтовне.
Письмо А.И. Желябова к М.П. Драгоманову* (12 мая 1880 г.)
