За шумом воды ни Антони, ни дон Руис не слышали, что говорит брат Франсуа и что отвечают дети, но, когда монах приподымал голову, чтобы заговорить, лицо его под шляпой сияло, и от слов его, как от брошенного в пруд камня, по маленькой конгрегации распространялись видимые глазами волны. Очевидно, то, что он говорил, радовало его слушателей. Мало того - они слышали, потому что он говорил.
Никто - Антони был в этом уверен - никто, видя нежный, исполненный любви взгляд брата Франсуа, не сумел бы угадать скрытую за ним силу. Когда тот поднимал лицо и начинал говорить, его черты присущим им одним способом выражали живой и личный смысл отвлеченного понятия "милость".
- Не тревожьте его, сеньор, - изменившимся голосом проговорил капитан. - Мы видели святого. - Он пошел было прочь, но обернулся. Они оба смотрели, отойдя чуть подальше под легкий кров финиковых пальм, будто церковные зеваки, которые забрели на службу в боковой предел и тихо отступают, боясь потревожить молитву.
Антони больше не казалось, что брат Франсуа бессилен против окружающего мира. То, что он делал здесь, выглядело непреходящим. Смиренные, незаметные труды именно в силу своей смиренности и незаметности должны оставаться на века. Такова хрупкая сила цветов - их топчут ногами, они гибнут, однако успевают передать неизменный образ своей красоты через миллионы весен. Антони вдруг вспомнил отца Ксавье.
И еще вспомнил окаменелую морскую лилию, которую видел в чьем-то кабинете; там еще было темно. Ах да... у Маддалены Строцци. Но размышлял он о брате Франсуа и о свете...
Что он думал о свете в тот день на "Вампаноаге", когда миссис Джорхем позвала его смотреть шитье? Ох! ...сказал: Да будет свет. И стало... Слово - или что-то еще. Ладно, ладно, по крайней мере, капитан тоже растроган, а ведь он, видит Бог, тертый калач... Чибо писал, попался на краже пушек...
В густых лесах вокруг фактории Гальего падают стволы, но свет светит, и вновь вырастает лес. Солнце лечит раны и затягивает шрамы, пестует побеги, которые вырастут на месте поваленных деревьев... чтобы в свою очередь упасть и сгнить. Все живое тянется к свету, а то, что не может выбраться из тени, погибает. Но странная жизнь обитает в постоянной тьме; жуткая, безобразная... без света! "Как случилось, Антони, что ты так долго бродишь во тьме, что могучей рукой валишь деревья... и людей? Брат Франсуа спрятал этих детей от тебя". Да, он всегда выпрашивает малолетних и слабых... "А теперь взгляни. Почему ты прячешься здесь во тьме, почему боишься света?"
О, Матерь Бо...
Молчи! Помни: ты не можешь больше так говорить. Карло сказал... и я знаю.
Грохот пушки на холме вывел его и капитана из задумчивости.
Они повернулись, ни слова не говоря, и пошли напрямик к холму. Тропинка вывела их прямо к подножию маленького уступа, за которым поляну не было видно ни с дороги, ни из хозяйского дома. Для сидящих на веранде ее как бы и не существовало. Она оставалась понижением в склоне холма, сразу за которым начинались загоны. Но отсюда, со скалистого обрывчика, она, ниоткуда больше не видимая, открывалась целиком. Обрыв был невысокий, но крутой. Они стояли, переводя дыхание после подъема, и смотрели вниз.
Они снова видели часовню и кладбище с белыми крестами, которого прежде не заметили за деревьями. Крестов было на удивление много. Между хижинами сновали женщины с привязанными на груди младенцами. Такими же тяжелыми свисали с деревьев розовые соцветия и спелые грозди бананов. Все было сочно-зеленое, тихое, плодоносное. Казалось, поляна выпала из мира. На мгновение обоих зрителей вновь захватили чары. Ни тени... Разгар дня...
В эту самую минуту чисто и мягко зазвонил колокол.
Они смотрели, как он качается на зубчатом колесе, роняя в тишину чистые звуки, словно ртутные капли мрака в сияющий свет. Капитан машинально перекрестился. Антони в последний момент отдернул поднятую руку. Он видел, что внизу дети и взрослые опустились на колени. Из часовни доносился голос. Антони знал, что там говорится... эти слова...
"Помилуй нас, Боже..."
подумал он.
Вдруг с холма донеслись крики и ружейная пальба.
Гортанное пение и яростная дробь тамтамов звучали у самых ворот; маленькая пушечка торопливо отвечала на приветствия.
- Ну, капитан, вот ваш невольничий караван и прибыл, - сказал Антони.
- Мой? - рассмеялся немного опешивший дон Руис. - Вы слишком щедры, сеньор! - Они, не оглядываясь, пошли вверх. Раз Антони показалось, что он еще слышит колокол. Но тот должен был уже смолкнуть. И эта кутерьма у ворот! Какая трата пороха!
