- Да? Кстати, за последние три-четыре года через эти загоны прошли несколько полков. Вам не приходило в голову, что Новый Свет в значительной своей части неизбежно будет африканским? Сотни лет сотни кораблей везут на запад негров. А сейчас Африка переливается в Америку быстрее, чем когда-либо. И от Бостона до Буэнос-Айреса требуют еще и еще. Война между Англией и Испанией только взвинтила цены.
- Негры в Америке не считаются, - безразлично сказал капитан, бросая окурок.
- У них могут быть дети, - задумчиво пробормотал Антони.
- Нам-то что? - проворчал дон Руис. - Разве ваш промысел не прибылен? Вы процветаете, так зачем вам забивать голову? И все же, прошу простить меня - вчера вечером я подумал - странно, что вы занимаетесь работорговлей. Не сочтите за обиду, конечно, - поспешил добавить он, - это просто мимолетная мысль.
- Это и впрямь странно, - коротко ответил Антони, оглядываясь, словно внезапно очнулся в незнакомом месте.
Капитан широко улыбнулся.
- Моя матушка хотела сделать из меня священника, - сказал он.
- Может быть, моя хотела того же. Quien sabe? Но в конечном счете, то, что мы делаем, делает нас такими, какие мы есть, не правда ли? - спросил Антони как бы у самого себя.
- Quien sabe? - отозвался капитан. Глаза его на мгновение потускнели. Вдруг оба узнали выражение в чужом взгляде и рассмеялись.
"Тоскует" - подумал дон Руис. "Сожалеет" - подумал Антони.
- Попробуйте одну из этих, amigo mio, - сказал капитан, протягивая портсигар. - Длинные, черные, из Гаваны. Помогают забыться. Настоящий табак. Я выкуриваю по десять штук в день. К вечеру земля становится бархатистой и немного прогибается под ногами. Табак притупляет даже цепкие когти судьбы. Вовремя его открыли! Подумайте, как бы мы без него обходились! Наша эпоха для человека тонко чувствующего - суетливая теща. Мы не можем больше взять вселенную в жены и наслаждаться ею бестревожно. Madre! - он мастерски высек искру, и они в облаках голубого дыма двинулись вниз с холма.
Маленькая пушка на холме исправно стреляла через равные промежутки времени; ветер был слабый, и желтый пороховой дым медлительными полосами расползался по плантации. После каждого выстрела попугаи вновь рассаживались на деревьях. Антони внезапно остановился перед маленькой тропкой, которая уводила с дороги в лес.
- Свернемте сюда, и я покажу вам то, что вы позабыли, сказал он. - Думаю, это куда любопытнее загонов.
Они прошли через заросли финиковых пальм и смоковниц, и углубились в еще более буйную зелень, так что вскоре совсем исчезли из виду. Местность понижалась, становилось более сырой. Стало заметно прохладнее. Вдруг они вышли на большую, окаймленную пальмами опушку площадью примерно в акр. В середине ее, ласково журча, бежал ручеек.
Он выбивался из-под низкого обрыва, пробегал несколько сот ярдов, и, словно оробев от яркого солнечного света, со странным бульканьем исчезал в каменистой расселине, открывшей навстречу ему песчаные губы. Оба наклонились и жадно попили чистой воды, вытекающей из первозданного мира. Освеженные, они выпрямились и огляделись.
Перед ними на овальной зеленой поляне неровным полукругом стояли пять или шесть круглых тростниковых хижин, похожие на соломенные накидки исполинских пасечников. В дальнем конце поляны к тому самому уступу, из которого вытекал ручеек, прилепилась крохотная часовня. Перед ней стоял несоразмерно большой крест. Была здесь даже миниатюрная звонница, на которой висел, ярко сверкая на солнце, старый судовой колокол - единственное медно-желтое пятно в океане растительной зелени.
Под распятием сидел на скамеечке брат Франсуа в выгоревшей рясе, сандалиях и широкополой шляпе. Вокруг него лежали на траве десятка два негритят. Они что-то хором повторяли за ним; двое незамеченных посетителей, стоя в пальмовой тени на краю поляны, слышали их звонкие голоса, невнятные, смешанные с журчанием ручья - и безошибочно угадывали в них ту детскую беспечную радость, которая всегда и повсюду одна. Антони вспомнил юные голоса, долетавшие порою из школьных окон в монастырский дворик, где ворковали голуби и журчала вода в фонтане. Это был давнишний шелест листвы на холодном ветру в забытой долине Мозеля. Он вспомнил. На мгновение и он, и капитан позабыли сигары; они стояли, обратившись в зрение и слух, а на кончиках сигар нарастали столбики пепла. Дон Руис чувствовал, что может в любую секунду проснуться мальчишкой в Толедо, в комнате, где под окнами в сотне футов внизу судачит говорливый Тахо.
Обоих, надо сказать, странным образом всколыхнула незатейливая сцена перед часовней.
Однако, если говорить без прикрас, они видели в ярком тропическом свете шустрых негритят, одетых в белые мешки из-под риса, которые лежали вокруг учителя на зеленой траве, словно ожившие платки; но смысл этого зрелища выражался глубокой природной мелодией. То была басовая нота без намека на сентиментальное тремоло.
