Матросы сидели на палубе, щипали пеньку, плели каболку или стирали одежду и развешивали на просушку, пели, порой кемарили, переговаривались ленивыми приглушенными голосами. Даже Коллинз не мог найти им достаточно работы. Все старые паруса залатали. Все шлюпки и переборки покрасили, все медяшки отдраили, очистили от ржавчины якоря. Стоячий такелаж просмолили. И все же они были только на середине пути.
Разрешили играть на скрипке в кубрике и даже на палубе. Однако через неделю замолкла и она - слишком не вязались ее звуки с величественной тишиной океана. С подветренного борта началась нескончаемая карточная игра. До Антони у штурвала порой долетал запах горящих масличных дров с камбуза, и тогда ему живо вспоминались утренние поездки с Анжелой. Порой, когда дым валил особенно густо, Антони почти видел долины Пизы. К этому дыму примешивались дымки матросских трубок. Теперь и Антони находил в табаке одинокую усладу. Куря, он полюбил праздность.
Невыносимая огромность окружающего въедалась в его мозг. Сперва она давила на него, потом он начал ощущать на темени как бы окно, выходящее в несократимое ничто. Это немного пугало. Видение вселенной, которое открывалось из этого окна, содержало в себе зародыш безумия, страха перед открытым пространством, которое подступило слишком близко. Однажды он имел глупость забраться на грот-салинг и слишком долго глядеть на звезды. Вдруг он потерял чувство направление и в страхе уцепился за мачту. Сперва круги и круги за кругами известной ему геометрии только радовали, но теперь он не мог соотнести их с картушкой компаса. Они распахивались все шире и шире. Ни один компас не мог бы их охватить.
Постоянные наблюдения солнца, необходимость мыслить дугами и сферами развила в Антони привычку глядеть на горизонт и видеть огромный шар, по которому ползет корабль. Это было грандиозно. Но стоило вспомнить, что этот пугающий шар вращается и он, Антони, мчится с немыслимой быстротой, как руки сами цеплялись за штурвал, словно его вот-вот выбросит в пространство, как каплю воды с мельничного жернова. Однажды, наблюдая восход луны, Антони поглядел за корму, и ему привиделось, что длинная серебристая дорожка убегает, упорно стремится на восток, в самый зев мертвой планеты. Медленно луна вставала над кромкой океана, светлая и ужасная. И его мчало под ней навстречу солнцу.
Той ночью он замерял положение луны, чтобы определить долготу. Как он ни уговаривал себя, он не мог отогнать ужас при виде того, как лунный диск закрыл выбранную им неподвижную звезду. В подзорную трубу было видно, что край луны зубчат. Было что-то в движении небесных тел, особенно ночью, отчего мутилось в рассудке. Антони убеждал себя, что всего лишь решает математическую задачу, но тщетно. Даже этот робкий взгляд в бесконечность, казалось, отрезал его от остальной команды. Мало того, этот взгляд изменил его раз и навсегда. Что-то, подспудно обитавшее в нем, отведало сырого мяса небес. Теперь оно встрепенулось и требовало еще. И сразу пришло понимание геометрии. Теоремы, которые он когда-то себе доказывал, стали аксиомами. Он возгордился своими успехами в навигации и решил проверить долготу по спутникам Юпитера. Для этого надо было соорудить треногу под капитанскую подзорную трубу и дождаться безветренной ночи.
Треногу смастерил Коллинз. Труднее было выпросить у капитана трубу, хорошую, трофейную. Наконец капитан сдался на уговоры. Последнее время он почти не спал, сделался беспокойным. Как раз в этот день до Антони подчас долетали обрывки его разговора с женой. Когда Антони заходил в каюту, разговор умолкал. И капитан, и миссис Джорхем явно были на последнем пределе, но Антони не обращал внимания. Он так свыкся со странной обстановкой в каюте, что принимал ее как должное. К тому же, качка почти улеглась! Сегодня он увидит затмение ближайшего к Юпитеру спутника. Подумать только! Он фокусировал подзорную трубу, а в голове крутилось изящное математическое обоснование и способ пользоваться таблицами.
Планета далекой лампой висела на полпути к зениту. Сперва Антони видел лишь мрак с искорками звезд. Вот и Юпитер - большой, серый, луноподобный. Конечно, не в фокусе! Антони покрутил окуляр. Вот! Вот она вся, дивная планетная система! Ярчайший маленький диск и три ярких точки справа, в ряд. Если бы только совсем не качало! Теперь немного лучше. Еще точка справа. Дальше, чем он думал. Господи! Какие они красивые, серебристые, но живые. Спокойные, упорядоченные, постоянно перестраивающиеся в повторении бесконечно повторенного, сверкающие ныне и присно! Он не мог вдоволь напиться их светом. Пусть льется в глаза и становится его частью. Питие умственное!
Он подозвал Коллинза взглянуть. "Четыре штуки! Четыре луны! Вроде как не по правилам, а?". Коллинз вернулся к штурвалу и снял стропку, которой его на время закрепил.
