До сих пор он знал лишь одно место, где эти миры соприкасаются. Это нечто, идеальное или действительно существующее, олицетворяла для него мадонна. Теперь он понимал, что лишь по стечению обстоятельств именно в ней, в конкретном ее изображении видит он образ существа, соединяющего в себе внешний и внутренний миры. Что-то должно управлять жизнью и реальностью, впечатлением и фактом, человеком и природой. Это что-то было ему родным, словно частью своей обитало в нем. И тем не менее он - часть природы, тем не менее вокруг - мир материальный. Его шатало не только от качки, когда он пытался это постичь.
Он больше не смущался, что его образ средоточия внешнего и внутреннего миров лежит в сундуке, замотанный тряпьем. Может быть, это нелепо, а может быть и нет. Удобно иметь некое зримое изображение того, в чем нуждаешься. Не надо воспринимать его слишком буквально, можно посчитать привычкой, опорой, к тому же, как говорил отец Ксавье, этот образ, возможно, несет в себе дальнейшее свое развитие.
Это очень древний образ, человечество вынашивало его тысячелетиями. Если попытаться создать новый, наверно, он будет математическим. Антони это пугало. Почему? Цифры выражают голую мысль. Жизнь - больше мысли, ибо есть еще чувства. Цифра цифр - ноль. Так что математическая мадонна была бы еще нелепей мадонны глиняной. К математическому образу нельзя подобрать даже местоимения. Слово?
Может ли он подобрать слово? Возможно. Это было словом. "В начале было Слово". Ах, он почти и забыл. Слово? Но об этом написал человек? Или Бог? Положим, Бог, но как в таком случае понимать написанное? Человек должен это понимать. И слово должно что-то означать. Итак, слово не имело образа. Оно, Слово, не имело Образа! Почему сказано так: "В начале было Слово, и Слово было свет"? При чем тут свет? В тени шлюпки Антони встал и молился, чтобы ему понять. Он искал наощупь, влекомый неодолимой потребностью знать все; все в одном.
Все в одном! Тут был какой-то проблеск надежды. Антони пытался выстроить все, уже продуманное. Он пытался свести это воедино и двинуться дальше. Чувства его так напряглись, что он вдруг перестал мыслить последовательно, логично. Все смялось, наложилось в бесцветном, беззвучном постижении, которое не надо было формулировать фразами. Антони понял, почему Слово не имеет образа. В нем встречаются предметы и то, что их отражает. "Оно есть" живо, и означает "Я есмь".
Это открытие сопровождалось напряженной экзальтацией, восторгом и разрядилось вспышкой. Антони стоял, опершись на шлюпку, обессиленный, с закрытыми глазами. Ослепительные огненные фигуры плыли перед глазными яблоками, словно он смотрел на солнце. "Должно быть во мне некое малое подобие силы, которая объединяет миры внутренний и внешний. Или я погиб". Огненные полосы на его сетчатке начали выстраиваться в узор, подобный небу над головой мадонны... "Опять этот образ, снова он!" Антони открыл глаза и, давая им роздых, поглядел на море.
- Если солнце слепит, надо носить козырек, - сказала миссис Джорхем, которая, оказывается, сидела рядом и наблюдала. Конечно, он глубоко ушел в себя, но и она, должно быть, вынесла свое кресло-качалку совсем неслышно. Наверно, она сидит здесь давно. Антони стало неприятно.
- Это не солнце, - сказал он.
- Ох. - Она перестала качаться и поглядела на него. - Привиделось что ли? Вот уж не думала, что и с вами эта напасть.
- И со мной, миссис Джорхем, - отвечал он немного вызывающе.
- Хм, - пробормотала она. Его раздражал этот допрос.
- Господи! - Обождите, еще слышать начнете, - сказала она, роняя вязанье.
Ах да, она же слышит. У этой женщины своя напасть. Антони вспомнил. Она подняла вязанье.
- Успокаивает. - Она показала большой носок на спицах. - Вроде как овец считать. Вы бы и правда попробовали считать. Мне очень жаль вас, мистер Адверс, честное слово.
- Спасибо, миссис Джорхем, - сказал Антони. Но она не отставала.
- Хотите подержать клубок? - спросила она. Он помотал головой.
- Так худо? Но я знаю кое-что получше вязания. Идемте вниз, я покажу вам свое рукоделие.
Сперва он не хотел идти, но миссис Джорхем смотрела выжидательно. Антони посмеялся над собой и пошел. В конце концов с чего бы ему, Антони Адверсу, заноситься? Не он ли видел вчера во сне, что ложится в постель с мисс Флоренс Юдни? Он видел ее, как живую. Флоренс! Он трогал ее бедра. Округлые и гладкие. Он и сейчас мог бы ощутить ее рядом. Такую мягкую... может быть, он действительно взглянет на рукоделие миссис Джорхем. Как бы там ни было, она уже распаковывала корзинку.
