Никогда в полной мере не осознавалось, насколько последовательно на протяжении всей своей жизни Боас определял задачу этнологии как изучение «умственной деятельности человека», «коренных психических установок культурных групп», «субъективных миров» человека. Еще в 1888 году он писал: «Данные этнологии доказывают, что от устройства нашей общественной жизни и истории нашего народа зависят не только наши знания, но и наши эмоции»[38]. Он знал, что даже в 80‑е годы XIX века это не было открытием. Заслуга его заключалась в том, что он избрал эту сторону этнологии для глубокого индуктивного исследования. Обсуждению этой проблемы посвящены все этнологические главы его вышедшего в 1911 году труда «Ум первобытного человека». Он особо останавливается на подавлении импульсов, способности сосредоточить внимание и способности на оригинальном мышлении. Боас показывает, что все три черты присущи всему человечеству вне зависимости от степени цивилизованности. В зависимости от разных культурных условий они проявляются по-разному и организованы в виде разных моделей поведения (гл. IV). Он показывает, что привычные нам категории восприятия в каждой культуре носят свой особый характер и что невозможно понять умственную деятельность человека без исследования этих категорий (гл. VIII).
В ходе работы в поле особое внимание Боаса к изучению умственной жизни вылилось, разумеется, в акцент на изучении поведения человека в условиях жизни в племени. «Ошибка прежней антропологии заключается в использовании некритически собранного конкретного материала для исторических реконструкций, не представляющих ценности. Современная же антропология повинна, как я понимаю, в чрезмерном увлечении исторической реконструкцией (значение которой не следует и умалять) в ущерб всестороннему изучению индивида, подвергающегося воздействию своей культуры»[39]. Такие исследования необходимы для изучения динамики развития общественной жизни, которую «можно понять лишь через изучение реакции индивида на культуру, в которой он живет, и его влияния на общество»[40]. Также «надо понять, что исторический анализ ответа на эти вопросы не даст. Доскональное знание истории языка не объяснит нам, как носитель данного языка в нынешней и единственной известной ему форме реагирует на его применение» в какой-либо речевой ситуации. Будь нам известны все объективные факты о некой существующей ныне культуре, «мы сможем объяснить поведение общества, не обращаясь к его истокам»[41]. Чтобы проводить такого рода исследования, он отправлял целое поколение своих студентов в самые разные уголки мира.
Особенно он выделял такую проблему социальной динамики, как взаимоотношение группы чужих и группы своих. По его словам, во всех человеческих обществах – от собирателей до современных государств – к группе своих применялась одна этика, а к группе чужих – другая. Здесь нет элемента развития от низшей этики к высшей – есть только постепенное расширение группы своих, так что применимая к этой группе этика распространяется на все большее и больше число людей. Чтобы определить в любой культуре группу своих и показать, какого сочетания интересов достаточно для ее сплочения, необходимо провести синхроническое, а не диахроническое исследование. Об этом он нередко писал[42], указывая на то, что сжимающийся от технологических изобретений и торговли современный мир должен по логике обстоятельств расширить группу своих, дабы включить в нее все человечество.
В проблемах индивидуальной умственной деятельности Боаса больше всего интересовало безраздельное властвование обычая. «Мы сами не сознаем тех ограничений, которые налагает на нас причастность к нашей культуре, не позволяющей нам эти ограничения ощутить»[43]. По его мнению, изучение умственной деятельности человека другой культуры есть лучшее педагогическое средство сделать человека «свободным» – единственное, полагал он, средство, благодаря которому человек, рожденный и воспитанный в одном образе жизни, учится распознавать культурные стереотипы и условности.
