Моей основной задачей в качестве делегата от Пенсильванского университета было лингвистическое и этнологическое исследование индейцев тепекано в мексиканском штате Халиско. По пути туда мы с Боасом проехали на поезде до Гвадалахары, а затем отправились верхом на север до Теуля, откуда я продолжил путь один. Мы провели несколько небольших исследований и собрали археологические объекты в Мескиталь-дель-Оро и Теуле. Боас остался на несколько дней в последнем, чтобы провести дополнительные археологические исследования и записать пару слов и фраз из почти забытого языка местных жителей. Чтобы ближе пообщаться с ними, он занял рано утром на рынке место молочника. Боас сообщил (American Anthropologist. 14. 1912. № 1. P. 192–194), что обнаружил захоронения в Теуле и Мескиталь-дель-Оро, причем в первом случае они были двойными с деформированными черепами у скелетов. У местных керамических изделий он отметил сходство с керамикой тарасков, а в долине Мескиталь нашел в туннелях доколумбовой эпохи на золотом руднике двуручные молоты.
Позже он в один отправился в место под названием Почутла, расположенное в штате Оахака, чтобы исследовать вариант диалекта науатль, на котором там говорят. Мексиканские специалисты по классическому ацтекскому языку пытались отговорить его от поездки, поскольку в Почутле используют очень грубый диалект ацтекского. Боас на это ответил, что именно поэтому и решил туда поехать. Находясь в Мехико, мы по вечерам и в свободное время листали «Словарь языка науатль» (Dictionnaire de la Langue Nahuatl) Реми Симеона, составляя картотеку найденных предметов, которую, к сожалению, так и не закончили. Кроме того, мы проделали работу по ацтекскому языку, на котором говорят в наши дни, используя методы современной лингвистики. Думаю, в том году не было выполнено никаких исследований в области физической антропологии, но зато Боас несколько дней в неделю читал лекции по статистике в Национальном университете. Его испанский был весьма неплох, хотя он время от времени путал слова с французскими.
По меньшей мере раз в неделю, обычно по воскресеньям, мы весь день бродили по отдаленным местам в долине Мехико, например, известным ныне Закатенко и Тикоман, одетые в традиционные плащи из агавы, и собирали глиняные черепки да сломанные фигурки. В нашу исследовательскую группу входили также Мануэль Гамио и Уильям Х. Мехлинг, делегат от Испанского общества. Прощаясь с Боасом поздно вечером, он сообщал нам, что следующим утром в семь часов мы выедем из Зокало на специально предоставленном нам загородном электромобиле. Он всегда прибывал вовремя, но ему нередко приходилось, нервничая, ждать следующей машины, потому что кто-нибудь из группы опаздывал. В один из таких субботних вечеров, проработав несколько недель без передышки и наивно надеясь пойти на пикник, куда меня пригласили на следующий день, я робко возразил Боасу: «Если я вам завтра не особенно нужен, то можно мне взять выходной?» «Мейсон, – последовал резкий ответ, – вопрос не в том, нужны ли вы мне, а в том, нужен ли я вам!» Заслуженное замечание.
Как, очевидно, всю жизнь было в обычае Боаса, он заполнял работой почти каждый момент восемнадцатичасового рабочего дня семь дней в неделю. В дополнение к археологическим выездам, на которые уходил целый день, руководству раскопками, лекциям в университете и исследованию ацтекского языка Боас лично пронумеровал и, полагаю, вымыл чуть ли не тысячу глиняных черепков и осколков, собранных в ходе наших прогулок. Каждый из них имел чернильную надпись с сокращенным названием места находки и номером. Экземпляры, переданные на хранение в университетский музей, – только часть из тех, что были собраны и пронумерованы, – заполнили более 60 контейнеров, на один из которых, вероятно, приходилось в среднем несколько сотен черепков. Боас занимался этой рутинной работой в свободное время. Полчаса днем за чашкой великолепного мексиканского шоколада перед тем, как отправиться в университет читать лекцию, и еще полчаса поздним вечером за кружкой пива – кажется, только в это время он и мог расслабиться.
