В 1917 году он основал Международный журнал американской лингвистики, в котором выступал редактором и который поддерживал до самой своей смерти, лишь изредка получая институциональную субсидию и, как правило, за счет больших личных затрат. Журнал, который в совокупности составил десять томов, был единственным в своей области и доказал свою фундаментальную важность. Журнал имел международное признание как из-за разнообразия языкового материала (хотя тематика оставалась строго ограниченной языками коренных народов Америки), так и из-за национального состава ее сотрудников и авторов. Редакторами были Годдард, Талбитцер и Уленбек, впоследствии Ривет, Сепир и Блумфилд. Начиная с VI тома в 1930 году, издание осуществлялось под эгидой Лингвистического общества Америки; но контроль за редакционной политикой полностью оставался в руках Боаса.
Приблизительно в 1925 году Американский совет научных обществ взялся содействовать исследованиям в области языков коренных американцев. Значительная сумма была предоставлена в распоряжение Комитета, председателем которого был Боас, а Блумфилд и Сепир – членами. Были задействованы все имеющиеся специалисты, расходы оплачивались. Официальная заработная плата и публикации не были включены в программу, но средств хватило на сбор большого объема нового материала, причем весь он был получен непосредственно от живых носителей языков. По истечении первоначального пятилетнего или шестилетнего периода предоставление грантов продолжалось еще некоторое время, правда, в меньших масштабах. Незначительная часть новых защищенных данных была опубликована. Редко в какой-либо области науки был собран столь обширный массив совершенно новых данных при таких низких затратах; и Боас нес наибольшую долю ответственности за успех этого предприятия.
Начало войны в 1914 году глубоко взволновало Боаса и отрицательно отразилось на его деятельности. Да, он прожил в Штатах 28 лет. Но первые 28 лет своей жизни он прожил в Германии, у него там были родственники и друзья, он был удостоен многочисленных научных наград и поддерживал контакты посредством частых визитов. Его инстинктивные симпатии были на стороне немцев, а не англичан и французов, и признание того факта, что в основе этих симпатий лежали эмоции, их не уменьшало. Он также не чувствовал, что должен приуменьшать их, поскольку симпатии англосаксонского большинства американцев к союзникам были в равной степени инстинктивными и неизбежными. То, что он находился в меньшинстве, также не пугало и не сбивало его с пути истинного; он был в похожей роли всю жизнь и, возможно, чувствовал себя в ней вполне комфортно. Во всяком случае, он высказывал мнения в соответствии со своими убеждениями, всегда в пределах корректности, высказывал публично и неоднократно, как до 1917 года, так и после него, не обращая внимания на общественную бурю. Он, разумеется, не был способен на предательство, но открыто выражал неодобрение по поводу вступления Штатов в войну. В пользу принципиального либерализма наших политических и образовательных учреждений хорошо свидетельствует тот факт, что Ф. Боас, похоже, ни разу не подвергался преследованиям, судебному разбирательству или угрозе увольнения, несмотря на соблазны, которые он, должно быть, представлял как для искателей популярности, так и для разжигателей ненависти. Колумбийский университет, во всяком случае, никогда не колебался, сопротивляясь подобному искушению; несмотря на трения, ранее возникавшие между Боасом и некоторыми представителями администрации, университет, очевидно, уважал как свои собственные принципы, так и цельность личности Боаса.
