При всем своем ярко выраженном индивидуализме Боас твердо верил в необходимость координировать усилия единомышленников. Он был одним из главных основателей Американской антропологической ассоциации и инициатором возрождения – после почти пятидесятилетнего перерыва в деятельности – Американского этнологического общества в Нью-Йорке. О его инициативе создания Международной школы в Мексике мы уже упоминали. В течение 18 лет он состоял в редколлегии «Журнала американского фольклора». В качестве примера его готовности трудиться ради общего дела можно упомянуть факт кропотливого переписывания им от руки всей части «Кересских текстов» на индейском языке для цинкографического[15] воспроизведения. Так он избавил Этнологическое общество от дополнительных расходов на типографские работы.
В чем в большей мере заключалось величие Боаса – в мощи его интеллекта или в силе характера, сказать трудно. Его ум был столь же всеобъемлющим, сколь и острым. При этом он был упрочен неутомимым упорством, бесконечной работоспособностью. Иногда считалось, что преобладали критические качества. Как бы сильны они ни были, это мнение почти наверняка ошибочно: все, что он делал, уравновешивало их. Ни один антрополог не ставил столько новых вопросов, не открывал столько новых подходов. Что касается критики, то он был прежде всего самокритичен. Подвергая проверке собственные взгляды, он едва ли мог легкомысленно относиться к идеям других, выдвинутым с большей поспешностью. На самом деле он был в целом терпим, особенно к молодым людям; и там, где признавал частичные достоинства, часто воздерживался от публичной критики слабых мест. Он, разумеется, не был «вечным критиком», даром что похвала с трудом сходила с его уст. Никто, трудившийся столь неустанно над собственными замыслами, не мог быть полностью разрушительным по отношению к другим. Если он устанавливал границы для своих выводов, которые иногда казались узкими, то лишь потому, что за ними его интеллектуальная совесть видела сомнения и несостоятельность. Следует помнить, что он получил математическое образование и всю свою жизнь мыслил как физик. Единственный девиз, который он когда-либо озвучивал, и то неохотно, был, вероятно, позаимствован у Вирхова: «Ледяной энтузиазм». Сиречь пылкое, неустанное стремление к пониманию, но всецело контролируемое критическим анализом. Этому идеалу он, безусловно, соответствовал сам, насколько это вообще возможно для человека. Во всей его колоссальной работе трудно найти даже незначительные случаи ошибки в фактах или процедурах. Если он дал лишь частичные ответы на большинство поставленных им проблем (такие результаты, вероятно, смутили бы тех, чей энтузиазм пересиливает ледяное спокойствие), то это потому, что ясно видел, где в области культуры и органического заканчиваются современные возможности.
Если говорить о личности, то самыми выдающимися его качествами были, пожалуй, внутренняя цельность характера и суровая уверенность в себе. Он решал со своей совестью, что является или не является доказуемым в интеллектуальной ситуации, что правильно или неправильно в поведении, а затем непоколебимо придерживался курса, независимо от последствий. Решение могло казаться внезапным, потому что он исходил из строгих принципов, а его ум работал быстро и четко; но оно никогда не было поспешным или необдуманным, и на его пути было мало шагов, о которых можно было бы сожалеть. Если в неизбежном столкновении направлений или личностей он терпел поражение – а он проигрывал битвы, равно как и выигрывал их, – не спорил, не жаловался, но отступал с развевающимся флагом. Он был отважным противником, что чувствовали многие, кто избегал давать ему бой. В то же время никогда не стремился к борьбе ради нее самой или ради престижа победы: жизнь была слишком наполнена тем, что нужно было построить, чтобы тратить ее на такие пустяки. Это было бы ниже его внутреннего чувства достоинства. Духа соперничества в нем было на изумление мало. По этой причине он не одобрял шахмат. С другой стороны, когда дети дразнили его, предлагая какую-нибудь головоломку, его упорство перед лицом проблемы не позволяло ему отступать, пока решение не будет найдено. Хотя, несомненно, потом презирал себя за то, что потратил три часа впустую.
