При назначении в Колумбийский университет он предложил два курса: «Теория статистики» и «Языки американских индейцев». Эти два курса он оставил в качестве основы своей программы на 40 лет, в течение которых он будет преподавать в Колумбийском университете. Курсы по другим предметам появлялись и исчезали, но эти два оставались всегда. Несомненно, это важный и неслучайный факт – еще одно свидетельство уже упомянутой двусторонности. Его подход в статистике был всецело теоретическим. Сдержанность в использовании конкретных примеров делала курс вдвойне трудным, а иногда и бесплодным для студентов, не обладающих необходимой математической базой. Боас не уступал им ни дюйма. С другой стороны, неизвестно, чтобы он когда-либо отчитывал за неуспеваемость. В таких вопросах он проявлял терпимость, которая впоследствии привела к тому, что в некоторых кругах сложилась репутация, что получить докторскую степень по антропологии в Колумбийском университете легко. В чем он был заинтересован, так это в бескомпромиссном следовании своим собственным ценностям. Что касается университетских правил и результатов их выполнения, то здесь он был безразличен: его интересовали стандарты науки, а не учреждения. По крайней мере, в ранние годы такое отношение встретило в Колумбийском университете понимание. Например, докторский экзамен в Колумбийском университете состоял в том, что экзаменуемый сидел за столом с Боасом, Фаррандом, Кеттеллом и Николасом Мюрреем Батлером, излагал свою 28‑страничную диссертацию, отвечал на некоторые вопросы, вытекающие из нее, признавался в незнании ряда других областей, а затем по окончании этой приятной беседы его отпускали. Никакого уведомления о результатах не было, и единственным последующим комментарием Боаса, сделанным, когда его встречали в лифте музея несколько дней спустя, было то, что обучающемуся предстоит еще многое прочесть. Боас всегда держался такого стандарта. Почти 40 лет спустя он по-прежнему считал, что большинство кандидатов на докторскую степень знают недостаточно. Но если они продемонстрировали свои человеческие качества, то им следует дать степень, после чего они узнают все, что нужно. Интересный взгляд и необычный для теперешнего времени строгих требований; но кто, кроме Боаса, имел мужество жить в соответствии с ним? Быть может, иногда Сепир.
В преподавании лингвистики подход Боаса был полностью индуктивным и эмпирическим. Он предлагал вниманию студентов текст и приступал к его построчному анализу, по ходу дела разворачивая структуру языка. Это был совершенно новый метод, чрезвычайно интересный для студентов. Разумеется, метод был емким воплощением особого подхода к лингвистике, послужив прочным обоснованием боасовского принципа рассмотрения каждого языка с точки зрения его собственной, а не некоей предвзятой или готовой теоретической модели. Началось все не слишком благоприятно. Его первая группа, собиравшаяся каждый вторник по вечерам у него дома за обеденным столом, состояла из археолога, преподавателя английского языка и предприимчивого невзрачного парня, который вскоре после этого ушел из антропологии так же внезапно, как и пришел, и которому после двухчасового разбора чинукского языка требовалось несколько банок пива, чтобы снять напряжение. Однако наблюдался устойчивый рост как качества, так и количества студентов: в итоге, когда Боас вышел на пенсию, все почти без исключения, кто занимался чем-то в области американских языков, прошли обучение либо у него, либо у его ученика Сепира.
