В глазах вожака появилось недоумение. Он может быть впервые в жизни начал терять силу. Здоровяк пыхтел и рычал, прогоняя предчувствие близкого конца, не желая смириться с тем, что фактически уже мёртв. Сердце ударило ещё два десятка раз, движения Прока стали вялыми, а снег в круге окрасился красным. Как раненый бык Прок продолжал бросаться на врага, но силы оставляли его с каждой секундой. Всё, пора кончать. Удар меча и топор вместе с рукой отлетел в сторону. Прок отступил на шаг, изумлённо глядя на культю, потом поднял голову и… всё. Из обрубка шеи толчками хлестнули две красные струи. Жаль мужика.
– Перун!!! Слава!!! – заорал я во всю глотку, выплёскивая остатки ярости, адреналина и жалости к убитому гиганту. Потом я обвёл клинком толпу:
– Кто-то аще хочет боя?! Выходи в круг!!
Толпа глухо загудела, потом раздались всё усиливающиеся крики:
– Любо! Любо!! Бор! Бор!!
Ярость и гнев быстро выветрились, и по коже опять пробежал морозец. Я воткнул клинки в снег, передёрнул озябшими плечами и принялся одеваться. И только полностью облачившись, я понял, как сильно замёрз.
Потом четыре часа я принимал клятвы верности, обойдя два десятка ватаг, положив руку на голову каждому из всех вставших на колено понурившихся бойников. Чуть менее двух тысяч бойников. Столько же клятв. У меня аж рука затекла. Потом все снова встали в круг, и я возвысил голос:
– Вы дали мне роту верности. Досель люди люто называли вас бойниками-волкодлаками, ано отныне и до веку будут называть волковои, волки-вои. Оприч сильные, оприч ловкие, оприч храбрые, оприч лучшие вои. Отныне вас не станут бояться, а напротив уважать и чтить, яко витязей этой земли. Вы яко и ране жить будете вольно, но не в скверных и студёных логовах, а в своих войных домах. Ныне вы не будете бездолить огнищан за жалкую серебрушку, князь даст вам злато. Вы не будете мыслить о питще, ена будет в досталь. Кому не любо, выступи, я верну его роту и отпущу на четыре стороны.
Из толпы вышли около сотни закоренелых бойников. Я махнул над головой каждого рукой, как бы снимая клятву и говоря: «свободен».
– Уходите подале, – прохрипел я угрюмо, – и ведайте, ежели на моей земле зло сотворите, найду и убью.
Всем остальным я объявил, что отныне эта поляна станет лагерем волковоев. И для начала здесь смерды выроют землянки, поставят тёплые шатры и доставят пищу. Потом огнищане начнут завозить брёвна и камни. А после зимы построят большой острог с домами для полка волковоев. И пока судь да дело, я подозвал вожаков и вручил им мешки с золотом, чтобы те раздали каждому бойцу по монете. А также велел отпускать в город по сотне в очередь. Заодно сказал, где квартируют волковои Лео, чтобы новички поговорили с ними о новых порядках. Напоследок сказал, где меня можно найти в усадьбе, которую мы с мужиками прозвали Темп. Я ускакал в город, за мной бежал изрядно замёрзший Бродяга, а Даян изъявил желание остаться с волковоями.
Не смотря на глухую ночь, на Горе горели факелы, а у строящихся ворот толпились люди. Подъехав ближе, я узнал волковоев Лео. Подошёл Укрох и взял лошадь за узду:
– Поздорову, вож вожей Бор. Не спрашиваю, как прошёл тинг, и так вижу, если ты здесь, значит, Прок у Мары, а ты вожак волкодлаков.
– Всё так, вож Укрох, только нет теперь в Антании бойников-волкодлаков, а есть полк славных волковоев. Восемнадцать вожаков дали роту верности. Завтра на поляне тинга начнут обустраивать полковой лагерь.
– Но мы уже дали роту вожу Лео.
– Я на ваш отряд не претендую. Ваш вож Лео.
Еле шевеля закоченевшими руками-ногами, до дома я добрался в четыре ночи. Донельзя измотанный я заполз на топчан и, укрывшись медвежьей шкурой, провалился в беспробудный сон. Проснулся через час вдребезги разбитый от ноющей головной, мышечной боли и от сотрясающего озноба. Под тёплой шкурой меня жутко скрутило и так колотило, что лязгали зубы. Сердце молотило, пересохший рот хватал воздух. Попытался кого-нибудь дозваться. Просипел пересохшим горлом. В ответ ни звука. Вспомнил, что все наши мужики были в разъездах, а семья наших помощников жила в другом крыле дома. Отыскать в потёмках дорожную калиту с лекарствами не было ни сил, ни возможности.
Решив отлежаться, я задремал и проснулся от сотрясающего озноба и тошноты. Сознание плавало, в глазах рябило, воздуха не хватало, всё тело представляло собой сплошной комок боли. Прикинув остатками сознания ситуацию к носу, я предположил температуру далеко за сорок.
Насилу поднялся и долго сидел борясь с головокружением. Держась за стену, в полумраке доковылял до стола, дотянулся до кувшина с взваром и выдул половину. Чуток полегчало, но невыносимая слабость не давала поднять рук, будто парализовало. Доковылял до топчана. Усилилась тупая боль в голове, мышцы свело судорогой и возникло стойкое ощущение близкого конца. Помирать шибко не хотелось, но что тут поделаешь?
