За неразрешимым вопросом: ещё немного пожить, или уже пора подыхать, меня и застала наша колдунья Ауда. В серых утренних сумерках через открытую дверь влетело облако пара, и безшумно скользнула закутанная фигура. Скинутая на лавку длинная овчиная шуба и толстый плат явили колдунью. Она по-хозяйски быстро огляделась, поворошила в почти потухшем очаге угли, подбросила мелких дров, раздула огонь и, гремя своими погремушками, приблизилась к моему ложу и встала в изголовье.
– Эхе-хе. Вот чуяла я, что плохо кому-то, а теперь сама вижу, кому. Злющая лихоманка тебя одолела, горемычный? Гнать её надобно.
– Худо мне, – из последних сил прохрипел я и уже хотел послать её… за кем-нибудь из наших, но потом из-за противного головокружения бессильно откинулся на ложе, закрыл глаза и, сбивая частое дыхание, с трудом просипел, – надобно… так… гони.
Ауда живо раскочегарила огонь в очаге, достала из сумы кувшинчик и разбрызгала вокруг какую-то вонючую дрянь. Потом стянула с меня рубаху, набрала с краю очага пригоршню старых углей и минут десять выводила угольком на лице, плечах, груди и животе непонятные знаки и каракули. Что-то пошептав, она вылила на рубашку остатки вонючки из кувшина, швырнула её в очаг и принялась из другого кувшинчика пичкать меня не менее вонючей бурдой, гадостный вкус и запах которой описать невозможно. Кое-как проглотив отвратительное варево, я ушёл в глухую оборону. А колдунья и сама от меня отстала, взяла свой бубен и начала нарезать круги возле моей кровати. Я вслушался в её неясное бормотание:
– Тебе лихоманка у Бора не стояти, жовтой кости не ломати, червоной руды не пити, средце не нудити, бела тела не сушити, а ступать на мха, на густы очерета, на сухи леса, на яры дремучи, на степы степучи, там нет людого гласу, собы не брешут и пивни не горланят. Слово моё крепко. Гой еси!
Я подумал, что это всё. Хренушки! Неуёмная баба властно перевернула меня на живот, приволокла из бани новый берёзовый веник, положила его мне на спину и, что-то нашёптывая под нос, принялась тюкать по нему топориком. Мне уже стало интересно, что же она ещё придумает. А она бросила веник в огонь, потом смочила тряпку какой-то ароматной жидкостью и принялась обтирать мою физиономию и туловище от следов угля. Бросив тряпку в огонь, она надела на меня чистую рубаху из моего ларя и заставила выпить ещё одну жутко горькую баланду. У меня больше не оставалось сил всё это терпеть, налитые свинцом веки закрылись под тонкий звон в ушах, и… я заснул.
Очнулся я за полдень с переполненным пузырём и кишкой. Еле успел накинуть тулуп и выскочить из дома. Рези в брюхе едва не привели к конфузу. Вернулся я вполне себе с облегчением и вдруг понял, что почти здоров. Вытирая со лба пот, я прислушался к организму. Вроде без проблем. Голова, горло, мышцы не болели, осталась лишь лёгкая слабость. Ну и Ауда, истинно волшебница! Надо будет ей что-нибудь подарить. Непонятно как, но своими выкрутасами она вылечила меня за несколько часов! Мощная женщина. Вот тебе и предрассудки. Вот тебе и дикое время. Призадумаешься тут.
Сменив насквозь мокрую от пота рубаху, я оделся потеплее и выбрался в общий зал, где, сидя у очага, о чём-то спорили Серш и Стинхо.
– Здорово, Бор. Что-то ты нынче бледный? – спросил Серш, – слышал, ты вчера с главным волкодлаком дрался. Ну и как?
– Сам видишь. Я здесь, а он без башки. Теперь почти восемнадцать сотен головорезов на моей совести повисли. Придётся сделать из них людей.
– Ох, Бор, Бор, любишь ты во всякие гадости влипать, – хмыкнул Стинхо, – вроде бы солидный человек, антанский воевода, а удержаться от драки не можешь.
– И не говори, Стинхо, просто беда. Всё дерусь и дерусь. Правда вчера голяком на морозе пришлось драться, зверски простыл, всю ночь запредельная температура трепала. Реально думал, подохну.
– Ты серьёзно? А аптечка?
– Да, где ту аптечку в потёмках искать, плюс голова ничего не соображала, я ж говорю температура за сорок жарила.
– Нет, ну вы посмотрите на этого человека, – всплеснул руками Серш, – не мог кому-то из нас шумнуть. Хотя извитяйте… вчера и ночью здесь, и впрямь, никого не было. Надо продумать накую-никакую систему сигнализации. И как выкарабкался?
– Колдунья Ауда со своими погремушками спасла.
– Эх-хе-хе. Вот и до колдуний докатились. Всего-то полгода здесь обитаем, а уж совсем отуземились. Лео вон женился. Зверо бабу с пацанёнком взял. Марк от лошадей без ума. Рок вообще с князьями закорешился. Черч вон с Асилой мёд пьянствует. Бора колдунья пользует. Скоро местным богам жертвы понесём.
– Смейся, смейся, – ухмыльнулся я, – а я утром встал, как новенький, без всяких антибиотиков и антисептиков.
– А что, – встрепенулся Стинхо, – экологически чистое, скоростное излечение, можно смело патентовать. Вернёмся, наших медикусов за пояс заткнём.
Жрать хотелось ужасно. Но, ненайдя ничего из еды, я отыскал чёрствую горбушку, впился в неё зубами и начал одеваться. Максимально утеплившись, я запряг заводного жеребца и отправился к Асиле, поскольку нужно было срочно утрясти финансирование и обустройство нового полка волковоев.
