По счастью искать по всей слободе вожа ковалей не пришлось. Застал его дома в окружении суетящихся женщин. Асила прихорашивался. Благодушно ворча, он поправлял новую красную рубаху, перетянутую наборным поясом, и новые тёмно-синие порты, заправленные в двойные меховые, скреплённые крест-накрест ремешками унты. Явно при помощи кого-то из домашних Асила соорудил затейливую причёску. Его густые заросли на голове, борода и усы были тщательно расчёсаны. Причёску украшали четыре косички. Собранные назад длинные волосы удерживала пара косичек связанная на затылке чёрной ленточкой. Свисающую с висков другую пару щеголевато вплели в бороду. Кожаный ремешок с вышитым незатейливым орнаментом удерживал всю причёску, а ожерелье из волчьих зубов и янтаря на шее дополняли портрет главного коваля. Буквально писаный красавец.
– Э-э-э, – удивлённо протянул я, не зная с чего начать, поскольку в таком виде Асила предстал впервые, – поздорову вож Асила. Никак собрался куда?
– Поздорову, воевода Бор, – он широко улыбнулся, надевая на руки золотые браслеты и поправляя на поясе ножны с большим и малым ножами, – вельми в срок пожаловал. Подсобишь?
– А что робить то?
– Сватом будешь, – он тихонько коснулся моего плеча.
– Пошто сватом? Для кого?
– Для меня. Жениться хочу.
– Так уж имеешь жену! – я откровенно обалдел.
– Ага. Две жонки имаю. Старая Лока хворает, толку от неё нема. Иная жонка Люнега с чадами всё занята и опять брюхатая ходит. Хочу ещё одну взять помоложе да покрепче.
– В жизни всяко бысть, но куда столь баб под единой крышей перегрызутся ж насмерть?
– Я им дам укорот. Враз вощщами втяну по хребтине. Так подсобишь. Вон Бивой и Слуд согласны.
– Не взыщи, Асила, куда столь сватов. Дела важные одолели, а не то подсобил бы.
– Добро, тады к Даяну пошлю.
– Во, во, он в делах тех вельми горазд.
Я распрощался и, облегчённо выдохнув, поспешил на выход. Кем я тут только не был, вот теперь чуть в сваты не попал. Уф-ф, еле отмазался. Хотел дела неотложные порешать, да зашёл не в тот час. Ясный перец, сегодня Асила не работник и даже не начальник. А посему отправлюсь ка я в торговую слободу, потороплю старейшин с караваном в Крым за солью. Как бы не опоздать, не успеем глазом моргнуть, как весна макушку припечёт, и дороги непролазными станут. Заодно напомню о пошиве одежды и обуви для ополчения, волковоев и дружины. Пора вводить единую форму.
Но и в слободе я опять пролетел мимо. Как выяснилось, слободской общинный дом оккупировали бабы. Они входили, выходили, и изнутри слышался гул голосов. Не понимая, в чём дело, я спешился, привязал коня к коновязи, толкнул притвор, сунулся внутрь и… вылетел пробкой от дикого визга. Я сразу вспомнил, как в подобную переделку летом попали Марк и Зверо. Чуть погодя вышла дородная бабища в овчинном тулупе и закутанная в шерстяной вязаный плат.
– Чего надобно, охальник? – её голос не предвещал ничего хорошего, но, разглядев меня, она смягчилась, – поздорову, воевода, чего хотел то?
– Гостевого вожа хотел узреть. Дело к ему. А что тут творится? Что за ор?
– А то ты не ведаешь?
– А что ведать должен?
– Дык ноне сход бабий. Решаем дела да заботы.
– И у вас тоже дела?
– А ты мыслишь, токмо у вас бородатых забот полон рот? Токмо и горазды, або калечить друг дружку, або озорничать, да нас брюхатить! Натворите бед, а нам бабам хлебать да расхлёбывать, да лихо отводить.
– Ну, ну, разошлась. Я что… я ничего. Решайте себе во здаво, – я бочком, бочком улизнул от разошедшейся бабищи, и облегчённо вздохнул, представив, что со мной произошло бы, если бы с разгона внутри оказался. На сотню маленьких Боров точно бы порвали. Уф-ф, пронесло.
Проезжая по Бусов граду, я не переставал удивляться переменам. Повсюду что-то строилось, лежали штабели брёвен и камней. Стучали топоры и молоты, раздавались громкие возгласы. С высокого берега на реке виднелась цепочка повозок, тянущих брёвна с полунощной стороны. Всё-таки удалось нам растормошить сонную и беспечную страну.
И хотя время неумолимо поджимало, с каждым днём крепла надежда, что всё-таки удастся свершить задуманное. Однако время не только поджимало, но и бежало, практически летело со свистом. За бесчисленными делами я не заметил, как начал темнеть снег на южных склонах, как вытянулись до земли сосульки, как начали шебуршиться стайки воробьёв и синиц. Купцы и возчики спешили протянуть по сыреющему льду последние вереницы саней. Однажды, присев на крыльцо ясным утром, я заметил, что солнышко уже ощутимо греет лицо, стало быть, и весна на пороге.
В один из таких ясных дней южнее усадьбы раздался необычный низкий нарастающий гул. Все обитатели высыпали на двор. С высоты холма стало видно, как вдали от леса отделилась тёмная полоса и, приближаясь по оврагу, превратилась в чёрный клубящийся вал.
– Осинник прорвало, – подал голос дед Луня.
И вот вся масса чёрной грязи, перемешанной с промокшим снегом, прошлогодней листвой, травой и ветками обрушилась в Днепр, растекаясь огромной кляксой по ноздрястому льду. Откудато снизу по реке донёсся такой же шум и гул.
