Как время не тянулось, но ранний рассвет прогнал мучительную ночь перед сражением, которую будущие историки назовут битвой на Псёльском поле, или Псёльской битвой. Едва серые утренние сумерки пробились сквозь лёгкий туман, в антанском лагере началось движение. Бойцы основательно готовились: одевали чистое исподнее и рубахи, в крайний раз проверяли оружие и доспехи, строились по десяткам в сотни и занимали боевые позиции. Ровные ряды воинов шелестели и позвякивали боевой сталью, покрытой мелкими каплями осевшего тумана. Сосредоточенные бойцы вглядывались в затянутую дымкой даль и тихо переговаривались.
Все полковники и комбаты собрались на холме у ставки.
– Слава светлым богам, всем поздорову, – приветствовал я командиров. Затем выслушал их доклады о готовности и напутствовал напоследок: – Государи мои, к сказаному давеча добавить нечего, кроме того, что именно сейчас перед боем важно вдохновить воев. Скажите им слова важные и слова честные: перед нами враги и мы их ждали. Они пришли грабить, насиловать наших жён и дочерей, убивать наших стариков и смердить детей. Но ноне на их пути стоим мы, и поганые не пройдут, або нам некуда отступать, за нами наши семьи, наша земля, наши веси и грады. Врагов вдвое против нас, значит, каждому вою нужно убить по два врага. Всего по два. И не вздумать помереть до этого. Отчизна или смерть.
Командиры вскочили на коней и исчезли в утренней дымке. Я подозвал сотника савиров:
– К тебе, вож Атын, будет просьба. Посади всех пленных отроков связанными на коней и, как покажется светлый Хорс, сбрось их с коней перед строем врага. Живыми, конечно. И сразу уходите.
Савир кивнул головой и тоже исчез в предрассветной дымке. Через полчаса горизонт на востоке порозовел и посветлел от показавшегося краешка солнца. Наступило утро сражения, и все прежние заботы вдруг измельчали и исчезли.
Накинув на плечи длинный красный плащ-корзно, я без доспеха в своей кожаной рубахе и с непокрытой головой забрался на штабную повозку, откуда с высоты холма открылся вид на наши позиции и построившиеся квадратами сотен батальоны. Перед повозкой возле поставленного на опорах на бок огромного полутораметрового барабана стояли двое смердов с большими, обтянутыми мехом колотушками. Чуть в стороне замерли сигнальщики с опущенными вниз четырёхметровыми древками сигнальных флагов разного цвета. С другой стороны возле осёдланных коней топтались вестовые. Рядом с повозкой тихо переговаривались вож ковалей Асила, ведун Даян и жрец Перунич. Асила позвякивал кольчугой и пластинами доспеха. На его голове блестел начищенный конический шлем с кольчужной бармицей. Его широкий боевой пояс слегка перекосила подвешанная на кожаной петле шипастая булава, а к ноге был прислонен круглый окантованный щит. Одетый во всё белое ведун Даян в трёх местах перетянул бороду, заплел и скрепил волосы косами и щеголял с длинным мечом и клевцом на широком боевом поясе. Перунич выделялся на общем фоне красной одеждой, красным щитом и боевой секирой.
Взошедшее солнце прогнало утреннюю дымку, открыв всё поле и подсветив его слева. От края до края стояли сотни, выдвинутые в центре фронта клином вперёд. Над передними линиямизлыми высверками полыхали на солнце десяти тысяч антских пик и алебард. Слева и справа чётко просматривались выдвинутые вперёд фланговые редуты, валы которых защищали шеренги дулебских лучников и стоящих за ними квадраты сотен готовых к бою мечников. Ближе к холму сразу за лощиной сплошным забором протянулись три шеренги полянских щитников и метателей сулиц. Где-то слева в перелеске укрылись катафракты Марка и савирская конница, а справа напротив речного брода за густыми прибрежными зарослями замерли боевые порядки сарматских бронированных копейщиков.
Ожидание превратилось в сущую пытку. Меня предательски потряхивало от понимания грандиозности предстоящего события, ощущения сопричастности к возможному перелому истории, от волнения и страха. И, не смотря на то, что в прежних воплощениях пришлось побывать в жутких переделках, почему-то только сейчас стала понятной старая истина, что только дурак не боится перед боем. А я по-настоящему боялся не за себя, за исход сражения. Истово верил в победу и боялся. Вместе с противным мандражем начало щемить сердце от осознания скорого и страшного побоища, в котором погибнут пока ещё живые молодые полные сил люди, многих из которых я хорошо знаю.
Вот в туманной дали зашевелилась тёмная полоса. В передовых батальонах центра полковой барабан ударил дробь, и там дважды поднялся и упал красный флаг.
Началось!!
И сразу вместо тошнотворной трясучки меня охватило расчётливое и уверенное спокойствие и чёткое видение всей обстановки.
