Поздно днем они доехали до фронта. Смрад войны: кордита и плоти. Он знал эти запахи с шестьдесят седьмого года. Они встали в тыл фронтовой линии. В его обязанности входило выбегать на поле боя и чинить танки, проносить амуницию и уносить раненых и мертвых. Он прикинул вес носилок. Мальчишки моложе, чем он сам, хватали его за руку. Из их ртов текла кровь. Он их подбирал.
Война продолжалась. Он слышал о ней в отчетах. Израильские самолеты рассекали небо. По радио играла ХаТиква. Ходили слухи, что скоро они пересекут канал. Отряд Рами двигался вперед и назад, вперед и назад. Ночи перетекали в дни кровавым потоком. Дни перетекали в ночи. Подъезжали снабженческие машины. Ботинки, футболки, американские сухпайки. Новую винтовку снова не дали.
Они кучились и разворачивали карты в хвосте танка. Будут атаковать здесь, здесь и здесь. Подкрепление придет отсюда, отсюда и отсюда. Будет подмога с воздуха. Он измазал лицо сажей из сковородки. Написал Нурит письмо. Не смог закончить. Оно было глупое и жалкое. Попытался нарисовать рисунок, но тот тоже был ни о чем. Он завернул письмо в нагрудный карман. Затянул новую униформу, открыл танковый люк и залез внутрь. Бригада заняла место в тылу линии, за другими танками. Вскоре они подъехали к каналу. Был час ночи. В этих краях не существовало темноты. С противоположной стороны канала берег был затянут дымом. Снаружи танка все задребезжало. Рами был в башне. Перед ними взорвался снаряд. Водитель поддался панике, танк повернул, ударился о контррельс. Танк завис над обрывом. Раздался крик. Выходим, выходим, выходим. Прыжком он выбрался из башни и оказался на мосту, сгруппировался за танком. Нацелил винтовку на другую сторону. Спаси меня. Где радио, хватай радио. Прием, прием. Над головой пролетела трассирующая пуля. Они запросили инженеров, чтобы вытащить танк с обрыва. Мимо них ехали другие джипы и танки. Ночь утихла. Израиль пересекал Суэцкий канал. Они заняли мост. Темнота наполнилась дымом от разрыва снарядов. На мгновение ему захотелось просто пойти домой через эти туман, войну, грязь и вонь. Инженеры подъехали. Быстро, без лишних движений, без потери времени. Они прицепили цепь к хвосту танка. Еще больше пуль. Не снимайте шлем. Следите за самолетами. Они вытянули танк с утеса. Рами снова вернулся на свое место, внутри танка, над Суэцем, вражеской территорией, и продирался на передовую.
Они переехали через витки колючей проволоки, доехали до гигантского уступа. Больше ехать некуда. Они повернули танк боком. Рами снова открыл люк, выпрыгнул на песок, согнулся пополам, побежал, нашел укрытие. Винтовка прыгала и ударялась о грудь. Он лежал на земле. Вот же хреновая винтовка. Мой смертный приговор.
Он увидел движение вдалеке. Огни. Вспышки. Он выстрелил вхолостую. По радио передали еще один приказ о наступлении. Рами последовал за координатами, бежал согнувшись. Они двигались вперед бок о бок, их были десятки. А пули все летели.
К ботинку подкатился булыжник. Он посмотрел вниз. Это был не камень, а шлем. Еще дальше он нашел окровавленные лохмотья.
А потом тела. Он видел их на земле, сначала по одному, а потом кучами, мозаика из людей, их конечностей, согнутых и оторванных, разделенных пополам туловищ. Он наклонился, чтобы подобрать оставленный автомат Калашникова. Тот был ледяной. Его не использовали уже несколько часов. Амуницию тоже. Рами подобрал обоймы, запихнул их в карманы штанов.
Он выкинул FN Herstal и двинулся дальше. Ему он был больше не нужен.
Дальше Рами прошел всю войну с вражеской винтовкой.
По ощущениям, рассказывал он годы спустя, это было все равно, что попасть в компьютерную игру. Он шел вперед с калашниковым. Обжегся о раскаленный ствол. Слышал крики и вопли где-то впереди. А потом, в какое-то мгновение, один крик прозвучал особенно отчетливо. Он развернулся на звук, нажал на курок, не отпускал его. Он видел, как фигура впереди рассыпалась: скривилась, сломалась и упала.
Он так и не рассказал Смадар, что когда-то убил одного человека, а возможно, больше, возможно, несколько. Мальчикам он рассказал, каждому по отдельности, в разное время: но они и сами уже обо всем догадались, как он понял. У него всегда было это доводящее до мути чувство, когда он думал, а знакомы ли и они с той пустотой, которая возникает между выстрелом и падением.
В науке «сложная проблема осознания» – это вопрос о том, как физические процессы в мозге превращаются в субъективный опыт сознания и мира.
С чисто объективной точки зрения, мы для ученых – роботы, управляемые природными триггерами в синапсах мозга. Наш разум запоминает опыт. Нейроны отдают импульсы. Мозг получает что-то вроде документального кино, с крутящейся бобиной.
На войне, например, мы можем стрелять пулями, двигаясь вперед по дюнам в темноте ночи. Мы идем. Мы сгибаемся. Мы целимся. Мы снова стреляем.
