С субъективной точки зрения, однако, на первое место становится то, что мы
В такие моменты мы переходим в тот пласт сознания, где действительность воспринимается через зрение, звуки, прикосновения, вкусы, запахи, мысли, чтобы воссоздать образ себя, который мы запомним в любом виде, будь то покрытый славой, или униженный страхом и смирением, или сделавший все ради выживания.
На смертном одре Михаил Тимофеевич Калашников спросил патриарха Русской православной церкви, повинен ли он в смерти всех людей, которые были застрелены в результате изобретения АК-47.
Калашникова беспокоило его наследство: он хотел, чтобы его запомнили поэтом, а не создателем оружия.
Патриарх написал ему в ответ, что позиция Церкви всем известна и, если оружие использовалось, чтобы защитить Отечество, она будет поддерживать его создателей и тех, кто его использует.
Когда британцы взяли под управление подмандатную Палестину, они использовали Русское подворье в Иерусалиме как тюрьму для членов подпольного движения сопротивления.
Еврейские заключенные были членами военизированной группировки, которые использовали взрывы, убийства и молниеносные облавы, чтобы бороться с британцами и местными арабами. Целью организаций Иргун и Лехи было изгнать британцев из Палестины и основать Государство Израиль. В Британии они были известны как террористы.
Камеры не отапливались, условия были спартанские. Пол застелили старыми тряпками. В одиночных камерах проводились карательные побои. В комнате исполнения приговора висела одна петля на деревянной платформе.
В тысяча девятьсот сорок седьмом году в тюрьме должны были казнить двух еврейских боевиков по имени Моше Баразани и Меир Файнштейн. Баразани был осужден за сговор в совершении убийства. Файнштейна арестовали за подброшенные портфели со взрывчаткой на железнодорожной станции Иерусалима.
Оба отказались признать власть британского суда. За несколько часов до приведения приговора в исполнение в тюрьму была доставлена корзинка с апельсинами. Вместо мякоти внутри фруктов лежали составные части гранаты.
Файнштейн и Баразани попросили уединения, чтобы помолиться без раввина или военных.
Вдвоем они собрали гранату, встали друг перед другом, держа ее обеими руками перед собой, зажгли фитиль, положили головы друг другу на плечи, обнялись, помолились и стали ждать.
При ударе резиновой пулей кинетическая энергия переходит в энергию упругости, в то время как взрыв создает неупругий удар: импульс сохраняется, а вот кинетическая энергия пропадает.
Перед смертью Файнштейн написал письмо: «
Однажды утром после теракта позвонил Нетаньяху. Визгливый сигнал телефона показался громче, чем другие. Трубку сняла Нурит. Она была знакома с Нетаньяху еще по школе. В университете они дружили. Журналист в доме услышал их разговор. Нет, сказала Нурит, в ее доме мы не сможем его принять. Она повесила трубку, а потом сняла совсем. Через неделю у нее снова состоялось интервью. В убийстве не повинны боевики, сказала она. Боевики – это такие же жертвы. Виноват Израиль. Кровь на его руках. На руках Нетаньяху. На ее тоже, сказала она. У нее не было иммунитета, все – соучастники. Притеснение. Тирания. Мегаломания. Ее показывали на государственном телевидении. Комментаторы говорили, что у нее шок. Но это совершенно не шок, отвечала она. Шок может быть только от того, что палестинцы не устраивали взрывы еще чаще. Израиль стоит на площади и зазывает собственных детей на бойню, говорила она. Почему бы не начать класть «Семтекс» в школьные портфели? У Израиля никогда не будет мира, пока он это не признает. В консервативных газетах рисовали карикатуры: Нурит в университетской аудитории в военной униформе генерала, вокруг лица закручена куфия. На либеральных радиостанциях рассказывали, что она не совсем нормальная еврейка, что ей промыли мозги, отец же у нее пацифист, он предал Израиль, он был другом Арафата. Она повернула колесико на радио. Сердце дрогнуло и разбилось, когда она услышала Шинейд О’Коннор.
Шли дни, недели, месяцы. Их засыпали телефонными звонками. Репортеры со всего мира. В основном европейцы, французы, эстонцы, шведы. Они хотели, чтобы она поучаствовала в их документальных фильмах. Ее беспокоило то, насколько им пришлась по душе ее позиция: она боялась превратиться в выразителя общественного мнения, в пешку. Она больше не хотела это обсуждать. Никакого телевидения, никаких газет, никакого ковыряния в старых ранах.
