Сальва не открывала газет. Уходила, когда включался телевизор. Она не спросила, куда Бассам пошел в тот день, или что он увидел, или с кем разговаривал. Это не изоляция, не истощение, не злоба, хотя она понимала, что, возможно, здесь имеет место быть всего по чуть-чуть, и все это завернуто в желание не развалиться на части. Она не ходила на собрания «Родительского круга». Она не посещала женские встречи. Не то чтобы она была с ними не согласна, просто знала, что говорило ее молчание. Это было частью ее дуа [96]. Сальву не просили рассказать ее историю. Вместо этого она жила в ревностном служении. Дорога к осознанию прокладывалась через молитву. Это не то, что интервьюеры могли понять. Почти все они были родом с Запада, большинство европейцы. Они хотели рассказать историю, написать отчеты. Это были добрые люди, они ей нравились, она приглашала их в свой дом, готовила для них еду, наливала чай, выбрасывала пепел из пепельниц, но категорически не соглашалась на интервью. Она знала, что они хотят сфотографировать ее в хиджабе. Она понимала почему, но также понимала, что это неправильно интерпретируют. Однажды кто-то заснял, как она несла младшую дочку Хибу по квартире. Она остановилась, чтобы посмотреть на фотографию Абир, и оператор уловил ее слезы. Если бы они только могли понять ее гнев, если бы только могли заснять его без всякого драматизма, она бы с ними поговорила, но Сальва знала, просто знала: она мусульманка, палестинка, это преступление ее географии. Она поддерживала Бассама, Рами, Нурит, но хотела только одного: погрузиться в будни. В них она находила благословение. Поздним утром, после молитв, когда Бассам и дети уходили по своим делам, она спускалась на рынок. Она носила длинные узорчатые платья и вуаль. Иногда надевала солнечные очки, сверху на волосы. Ее звали по имени между рядами. Она смеялась и махала рукой. Живее, живее, живее. Она отвечала на вопросы о детях, о школе, о скаутах, о благотворительном сборе продуктов в детском садике, но чаще всего ничего не говорила про Абир. Даже спустя годы после ее смерти, продавцы на рынке все еще клали какой-нибудь подарок в пакет с покупками: грушу, чуть больше специй, немного фиников. Она уходила с рынка с переполненными сумками. Она быстро водила машину, подхватила эту привычку от Бассама. Это не было какой-то халатностью, просто адреналин. Она любила узкие улочки Анаты, но широкие бульвары Иерихона были еще лучше. Она промчалась мимо пальмовых деревьев и заброшенного казино с открытым окном, теплый ветер играл в складках хиджаба. Она затормозила рядом с мечетью. После полуденной молитвы она встречалась с другими женщинами. Они любили посплетничать: кто хочет развестись, кто заболел, кто покинул страну, чьего сына подняли посреди ночи. Они спрашивали ее о Бредфорде. Она рассказывала им про дом с пятью спальнями, садик на заднем дворе, прогулки по парку, уроки английского языка, мечеть в Хортон-парке. Казалось, она вспоминает жизнь другого человека: у нее не было уверенности в том, что все это происходит именно с ней. Контрольных пунктов нет. Обысков одежды нет. Но она скучала по дому. По семье, друзьям. В свете Палестины было что-то такое, чего ей не хватало, его резкий желтый оттенок, его манера очерчивать фигуры. И воздух. И даже пыль. Она была рада вернуться. Она так хорошо научилась упаковывать чемоданы, что в неделю переезда наточила ногти на больших пальцах, чтобы было легче вспарывать скотч. Когда она возвращалась домой, в аэропорту ее снова раздели и обыскали. Двое младших сыновей стояли с ней в той же комнате, когда она снимала одежду. Она попросила их отвернуться. Она слышала, как они хлюпают носами, когда она вышагнула из платья на полу. Она сохраняла непоколебимость. Потом они раздели и детей. Прямо перед ней. Она встала на колени рядом с ними, шептала им на ухо, снимая одежду. До самого нижнего белья. Потом одела их медленно, пуговица за пуговицей. Сказала, чтобы они никогда не сдавались. Будьте твердыми. Доверьтесь Аллаху. Все изменится. Это должно случиться. Было так много вещей, которые должны измениться, – гнев Арааба, вина Арин, смятение Хибы, – но она со всем справится, она должна, это был ее крест. У многих матерей ситуация была еще хуже. Она присматривала за своими, всегда спрашивала, как они добрались домой: теперь значение имело только это. Дома она их пересчитывала – одна, две, три, четыре, пять пар обуви у двери. Только тогда она могла вздохнуть. Вечером, когда дети отправлялись спать, она ждала, пока Бассам вернется. Она разжигала угли и устанавливала кальян на крыльце рядом с маленьким карточным столом. Она раскладывала карты и следила за двумя точками горящих фар, которые должны были вот-вот появиться из-за горизонта.
Дом в Иерихоне был экстраординарный. Он лежал на отшибе города, в конце грунтовой дороги, по обе стороны росли апельсиновые и абрикосовые деревья и пальмы, открывался панорамный вид на пустыню.
