Поезда, грохоча, проезжали сквозь них. Берлин. Кельн. Мюнхен. Ганновер. Франкфурт. Лейпциг. Собрание за собранием. Выступления в зданиях городского совета. Встречи с филантропами. В последнем месте их зазывали сразу в следующее. К концу всех дней они были измотаны. Рами не мог поверить, что сюда приехал. Он попытался объяснить журналистам: он дитя Холокоста и поклялся никогда сюда не приезжать. Он был уверен, что внутри у него что-то порвется. Мысль о том, что он будет проезжать рядом с лагерями смерти, сердила и злила. Железнодорожная станция. Объявление по громкоговорителю. Человек в униформе. Пальто с пряжкой посередине. Товарные вагоны. Рука в руке, сложенные за спиной. Женщина, бегущая по улице. Что угодно. По прибытии их встречала небольшая группа профессоров и активистов. Рами почувствовал, как страх бьется в горле. Ладони холодные и потные. Он не мог пожать никому руку. Поднялся багажник «Мерседеса». Серебряный значок поймал флуоресцентный свет. Какой ироничный символ мира. Он присел на заднее сиденье. По дороге в город он сидел, не произнося ни звука, позволил Бассаму говорить. За окном – высокие здания из стекла, чистые архитектурные линии. Отель полностью соответствовал его ожиданиям – высокие колонны, кирпичные стены, фонтан, большой вход, – но сотрудники были веселы, свет – ярок. Честно говоря, он ожидал, что Германия окажется темнее, ниже, вероломнее. Он доехал на лифте до своей комнаты, закрыл дверь на ключ, позвонил Нурит по телефону. Она его отчитала. Она много раз бывала в Германии: ни о чем не беспокойся. Расслабься. Наслаждайся поездкой. Звони мне каждый день. Он встал под душ. Даже это, даже здесь: душ. Он остановился и посмотрел на себя в зеркале. Его светящаяся, белая кожа, подстриженные накануне волосы. Он аккуратно выбрился, надел свежую рубашку, позвонил в комнату к Бассаму. Они спустились вместе вниз. Ресторан был зеркальным домом из хрустальных канделябров. Столик на десятерых, по меньшей мере двое из них евреи, подумал он. Он знал, что Бассам скорее всего занимался сейчас той же математикой, пытаясь уловить мусульманские имена, выглядывая арабские лица. Хозяева обозначили ход разговора: о чем они будут говорить, собрания, встречи. Среди немцев было немало интересующихся, сказали они. Израильтянин и палестинец путешествуют вместе. Более того. Израильтянин, высказывающийся против оккупации. Палестинец, изучающий Холокост. Как свести эти вещи воедино. Как пробудить публику ото сна. Тишина нужна для того, чтобы ее нарушать. Они были уверены, что люди готовы слушать. Поверьте нам, говорили они. Ресторан наполнялся слушателями. Открывалось вино. Бассам вышел на улицу покурить. Рами рассказал про венгерского отца. Он чтил память павших каждый День памяти, но с проходящими годами стал все больше замечать манипуляцию этим временем, ностальгию, образовывающуюся индустрию. Скорбь. Страх. То, как прошлое сегодня сформировало настоящее. Каково испытывать бессилие перед этим. Рами налил еще один бокал вина. Темы менялись, противоречили друг другу, возвращались. Полеты над Освенцимом. Делегации в Берген-Бельзене. В чем разница между «помнить» о чем-то и «никогда не забывать». Ресторан кружился, как калейдоскоп: пересекалось так много граней. Он удивился, когда на следующее утро понял, что хорошо выспался. Он вышел на улицу и пошел за дворником, который посвистывал так, будто впервые вышел на работу. Утренний свет саднил и слепил желтизной. Он прошелся по Майну. Его поразила высота линии горизонта. Это была страна, подумал он, которая выталкивала себя наверх. Позднее тем же утром они провели первую встречу с адвокатской конторой в Инненштадте. Когда закончили говорить, в комнате воцарилась полная тишина. В ресторане на Гетештрассе их ждала журналистка. Ее глаза жадно и нежно блестели. Она разложила вопросы по полочкам, копала под острыми углами. Она хотела знать, что Бассам думал об арабском ответе во времена Второй мировой войны? Что Рами считает о второй палестинской интифаде? Не кажется ли им, что они нормализуют конфликт? Рами наклонился. «Каким образом горе нормализует конфликт?» – спросил он. Он чувствовал, как раскрывается: непостижимая свобода. Интервью наслаивались одно на другое. К вечеру вокруг них собралась толпа из двухсот человек. Рами мог услышать любой шорох в аудитории. По первому ряду украдкой передавали коробку с носовыми платками. Он чувствовал, как тело освобождается от напряжения. Они продолжали путешествовать на поездах по всей стране. Станции горели неоновыми огнями. Музыка раздавалась на платформах. Не развевалось никаких флагов. Вагоны были удобные. Они дремали друг у друга на плечах. По вечерам залы были заполнены до отказа. Рами рассказал, что он выходец из Освенцима. Слушатели присели на краешки стульев. Он видел, что в их глазах что-то промелькнуло. Возможно, он был для них головной болью, плохим напоминанием, он знал это, но потом они подошли к нему, чтобы поговорить, пожать руку, благодарили за потраченные усилия. Он все еще пытался найти трещину в этом фасаде: отстраненное отрицание, ненароком упущенное слово. Ничего. Они сели на самолет до Берлина, пошли к оставшейся части Стены. Прекратите преоккупацию, прошептал он Бассаму. Они бесшумно засмеялись. В центре «Шалом-Рольберг» Рами сказал аудитории, что все стены когда-нибудь рухнут, по-другому быть не может. Однако он не настолько наивен, чтобы не понимать, что будут построены новые. Это был мир стен. И все же его долг – пробить трещину в той, которая была самой заметной для него. Они поехали на юг в Лейпциг и прошли под аркой Бухенвальда. Рами он напоминал древние руины. Надпись на железном каркасе можно было прочитать только изнутри.
