В ночь убийства Зуайтер проехал на двух автобусах через весь Рим, от дома своей подружки, австралийской художницы Джанет Венн-Браун, до своего. Он устал и был голоден. Он укутался поглубже в ветровку и завязал куфию вокруг шеи. Была прохладная ночь. При нем были блокнот, несколько карандашей, два рулета, восковые свечи и второй том «Тысяча и одной ночи». Дома отрубили телефон и электричество: неуплаченные счета. Он готовился к тому, что это будет длинная ночь. В блокноте записал: «
Когда он прошел по вестибюлю на свою лестничную клетку, из темноты вышла фигура и подняла на него пистолет двадцать второго калибра с глушителем. Зуайтер поднял руки в воздух, в него выстрелили тринадцать раз.
Двенадцать пуль попали в голову и грудь. Тринадцатая – в книгу в кармане, прошла сквозь сказки и остановилась, пробив позвоночник.
Пуля прошла через заголовок «Сказки о горбуне» – любимой сказки Смадар.
Зуайтер был первым в серии убийств, организованных «Моссад» в качестве расплаты за убийства одиннадцати израильских атлетов на Олимпийских играх в Мюнхене, которые произошли месяц назад.
Он, заявляли они, является членом группы «Черного сентября», которая взяла на себя ответственность за эти убийства, но на пресс-конференции в Бейруте друзья Зуайтера заявили под присягой, что он был пацифистом, его способность к жестокости равнялась нулю, он не был заинтересован в мести и, скорее всего, знал больше о «Волшебной флейте», нежели о кодексе Организации освобождения Палестины.
Убийства – прозванные операция «Гнев Божий» – произошли в городах по всему миру, и позже Спилберг снял о них фильм «Мюнхен». Спилберга поразил литературный мотив многих убийств, до и после тех Олимпийских игр: убийства писателей, угрозы журналистам, поэты, чьи пишущие руки были изрешечены пулями, бомбы закладывались внутри мемуаров Че Гевары, так что при открытии книги они взрывались прямо в лицо.
В две тысячи шестом году Эмили Джасир, палестинская художница, пошла на стрельбище в городе Сидней, Австралия, чтобы научиться стрелять из маузера двадцать второго калибра. Когда она достаточно привыкла к оружию – точной копии того самого, из которого «Моссад» убил Зуайтера, включая глушитель и все остальное – она собрала одну тысячу пустых белых книг, выстроила их в ряд, одну за другой, в тире. Она выпустила по пуле в каждую из них с дистанции пятьдесят метров. Пустые книги, сказала она, представляли собой нерассказанные истории палестинцев по всему миру.
Она расставила простреленные книги на выставке Сиднейского биеннале, рядом с фотографиями из копии «Тысяча и одной ночи» Зуайтера, представляя зрителям, как пролетела пуля перед тем, как врезалась в его позвоночник и остановилась.
Джасир выпустила так много путь, что заработала твердую мозоль на безымянном пальце правой руки.
По сей день не существует никакого итальянского перевода «Тысяча и одной ночи» напрямую с арабского языка.
Тысяча и одна ночь: уловка жизни перед ликом смерти.
На конференции в АИКОС он посмотрел на ошеломленные лица. Они были такие белые и такие круглые. Мужчины ходили в рубашках с расстегнутыми верхними пуговицами. Женщины сидели прямо. Они были опрятны, в идеально выглаженной одежде и с идеально причесанными волосами. Он наклонился ближе к аудитории. Услышал, как прошелся шепоток, когда он представился. Он насчитал четырех, кто покинул помещение сразу же. Ничего страшного. Он сконцентрировался. Он тщательно оделся. Отполировал ботинки. Прогладил стрелки на брюках. Надел рубашку с открытым воротом, голубую. Темный пиджак. Волосы коротко подстрижены. Борода идеально выбрита перед выходом. На палестинце они ожидали увидеть бороду, по крайней мере, хоть какой-то намек. Он задел себя бритвой на шее и наклеил маленький розовый пластырь на горло. Он уже забыл о ране, но сейчас, когда говорил, чувствовал, как она саднит. Может быть, лучше его совсем убрать, просто провести рукой или сойти с кафедры и содрать так. На сцене каждое действие приобретало значение. Он хотел вернуться к речи. За пройденные годы он научился чувствовать время, когда остановиться и когда продолжить, какой ритм у паузы, у тишины, у модуляции. Он мягко произнес это слово: Палестина. Он знал, что они захотят услышать перед ним какое-то качественное прилагательное, но он не хотел им его давать. Когда ты в петле, подумал он, то смотришь на горизонт. А не себе под ноги.
Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза, потом коснулся большим пальцем пластыря и нажал.
