Приехало несколько машин. Они промчались мимо школьных ворот. Он услышал смех на парковке. Это его взбесило. Они приезжали группами. Некоторых из них он знал. Гутерман. Хиршенсон. Он читал про них в газетах, замечал по телевизору. Странно было видеть их так близко. Знать, что их объединило такое событие. Было в этом нечто сентиментальное, он хотел разрушить его, этот клуб самодовольной жалости. Но он уже проделал большой путь. Он придет на собрание, послушает, выйдет оттуда, и дело в шляпе, он больше не вернется туда, никогда.
Он сплющил бумажный стаканчик ногой, побрел в сторону школьных ворот.
Через узкие ворота заезжал автобус. Водитель не рассчитал расстояние, пришлось сдавать назад. Раздался громкий сигнал, когда автобус отъехал, а потом плавно двинулся вперед.
Рами стоял на мостовой, смотрел на ряды лиц в окнах. Мужчины были моложе, чем он себе представлял. Женщины тоже. Одна из них носила хиджаб. Она ходила вперед и назад.
Потом он задумался, как, должно быть, выглядел для них со стороны: мужчина средних лет, серебряный шлем в одной руке, раздавленный стаканчик в другой, одной ногой опершийся о стену. Он вообще к ним ничего не чувствовал: ни ненависти, ни разочарования, ничего. Просто хотел, чтобы автобус уехал, а он смог войти внутрь и покончить с этим.
Она сошла с автобуса, держа в руках фотографию дочери и прижимая ее к груди.
Тяжелая вода, или D2O, бесцветная, прозрачная и нерадиоактивная.
Ничто и никогда не будет прежним.
Временами Рами и Бассам видели демонстрантов, которые ждали их за пределами школьных ворот или дверей дома культуры.
В основном это были мужчины средних лет. Рами они напоминали штопоры: с пружинистой походкой, седой головой, худющие. Мэр города, представитель городской администрации, член совета. Он прекрасно понимал, что им нужно внимание. В начале он пытался найти с ними общий язык. Вытащить руки из карманов, понизить голос, идти на контакт: без шлема в руках, без кожаной куртки. Он подошел к ним, протянул ладонь. Они редко ее пожимали. Чаще отмахивались от него. Он видел, как злость постепенно проступает на их лицах: блестели вены на лбах. Как будто кто-то поднял им температуру.
Он знал о собственной склонности быстро кипятиться, взрываться на месте. Ему требовалось усилие, чтобы подавить гнев силой воли, чтобы он не вырвался наружу. Рами широко раскрывал руки, как бы говоря, что он безоружен: посмотрите на меня, мне шестьдесят семь, во мне нет желания воевать.
Он стал смотреть на их обувь. Он мог сделать так много выводов из лака, потертостей, шнурков, застежки. У любого человека в новой паре ботинок есть более важные дела, чем вот это. Другие, с изношенными ботинками, чаще толкались и доказывали свое, у них внутри уже что-то порвалось.
Он ненастоящий израильтянин, говорили они. Он наплевательски относится к истории. Он переспал с врагом. Он был заражен. «Яфех нефеш [102]». Он приводил с собой террористов, отравлял умы молодежи. Разве он не понимает, что это предательство? Как он мог выступать на одной сцене с террористом? У него остались хоть какие-то моральные принципы?
Он останавливался на время, делал паузу, ждал, когда появится тишина. Чем яростнее становились атаки, тем больше он старался открыться и сохранять спокойствие. Он знал, что ему нужна энергичность фанатика. Он научился дышать: задерживать дыхание глубоко в груди. Он репетировал улыбку. Он раскрывал фотографию Смадар, поднимая ее на уровень груди.
Рами всегда смотрел на их лица, когда они боялись смотреть на его дочь. Он знал, какие аргументы они собираются приводить по тому, какой ногой делают шаг и куда, как топчутся на месте. Он знал, что повинна в их неистовости изоляция. Они купались в величии собственного возмущения. Но, заглянув под их маски, можно было увидеть, что они испещрены сомнением. Он чувствовал, что позади зажатых в тиски челюстях прячется страх. Он знал, что ему собираются сказать, почти наизусть. Бывших террористов не бывает. Мы не просили их взрывать наших детей. Они отрицают само наше существование. Они хотят стереть нас с лица земли. Мы дали им свободу, они дали нам ракеты. Они хотят спихнуть нас в море. Безопасность. Вечная память.
Все это время Бассам сидел в машине и ждал. Когда подходило время, Рами ему кивал.
Бассам уверенно проходил через ворота, пытаясь не привлекать внимания к хромой ноге.
Иногда их освистывали перед тем, как предоставить им слово.
Когда у него или Нурит брали интервью для газеты, он приезжал домой, видел мигающую лапочку на автоответчике и гадал, сколько же друзей потерял сегодня.
Она вышла из магазина. Арин ждала на улице. Двенадцатью девять. Сто восемь. Зазвонил маленький колокольчик на двери. По улице клубами кружила пыль. Под металлический навес заглядывали солнечные лучи. Она убрала один браслет в карман, передала Арин другой. Двенадцать на одиннадцать. Их тени перепрыгнули на проезжую часть. Сто тридцать два. Глухой удар колеса о бордюр на кольце. Двенадцатью двенадцать. Рюкзак болтался за спиной, когда она побежала.
