Между тем забота имеет другую траекторию. Она начинается с присутствия предмета заботы и движима стремлением предотвратить его исчезновение. Таким образом, техника заботы находится в таком отношении ко времени, которое прямо противоположно отношению к нему техники производства. Для техники производства будущее представляет собой обещание – обещание реализации плана и появления продукта. Для техники заботы будущее – это опасность, которую она пытается предотвратить. Сила времени воспринимается в данном случае как сила разрушения, распада и исчезновения, которой забота сопротивляется. Следовательно, актуальным горизонтом всякого усилия, направляемого заботой, служит не будущее, а отсутствие времени, вечность. А отсутствие времени – это и есть бессмертие.
Конечно, любая забота также конечна в своих усилиях. Мы заботимся о человеческом теле, но в какой-то момент это тело всё равно умирает. Мы заботимся об автомобиле, но в какой-то момент он изнашивается и окончательно выходит из строя. Но если конец производственного процесса совпадает с его целью, то конец процесса заботы этой цели противоречит. Смерть не является целью медицинской помощи. Смерть лишь прерывает заботу, но не осуществляет ее. То же самое можно сказать о ремонте автомобиля: здесь тоже не ставится цель полностью поломать этот автомобиль. Иначе говоря, фактическую цель заботы составляет бессмертие предмета этой заботы. Можно ли сказать, что эта цель никогда не будет достигнута? Это открытый вопрос. Современные архив и музей ставят своей целью сохранить некоторые художественные объекты и документы навсегда. Но защита естественной среды, различных видов животных, растений и прочего преследует ту же цель. Эти направления экологической политики и техники призваны сохранить природу в ее нынешнем виде навечно. Стратегии заботы, защиты и бессмертия тесно связаны со стратегиями эстетизации. Когда мы видим нечто такое, что представляется нам прекрасным, мы хотим сохранить возможность вернуться к созерцанию этого предмета в будущем – а это предполагает, что он будет сохраняться и охраняться вечно. Разумеется, в наилучшем случае предмет созерцания вечен сам по себе – как платоновские идеи, Бог или математические доказательства. Прекрасный водопад, птица, стихотворение или картина в отсутствие технической защиты могут исчезнуть. Техника в данном случае заменяет онтологию. То, что мы называем культурой, есть не что иное, как эта замена.
Когда человек сталкивается со своим публичным образом, этот опыт переживается им как восхитительный и вместе с тем травматичный. Это встреча субъекта с его загробной жизнью еще при жизни биологической. С Нарциссом случилось именно это: он увидел свой публичный образ и не знал, как долго этот образ продлится – мгновение или вечность. Мы сегодня постоянно оказываемся в подобной ситуации. Однако если культурная гарантия бессмертия обеспечивается технически, а не онтологически, то бессмертие отдельного человека зависит от бессмертия всего человечества. Египетские пирамиды строились так, чтобы их дальнейшее существование в качестве части земного ландшафта не требовало никакой дополнительной заботы. Другими словами, они не нуждались в последующем существовании человечества – ни детей, ни внуков, ни коллективных воспоминаний. В этом заключается главный источник притягательности египетских пирамид: они демонстрируют наблюдателям, что не нуждаются в них – как небо, горы или океан не нуждаются в дальнейшем существовании человечества. В этом отношении Древний Египет превосходит почти все культуры после него, которые в гораздо большей степени зависят от заботы и попечения со стороны будущих поколений. Книги, картины, фотографии и фильмы – менее надежные носители индивидуальной
