Этот переход от биологически детерминированной ба к социально и культурно детерминированной ка характерен не только для египетской культуры. Известным примером такого же перехода служит «автоикона» Иеремии Бентама. Бентам дал инструкцию относительно дизайна «Автоиконы» в завещании, составленном незадолго до его смерти в 1832 году. Согласно его воле, тело Бентама было забальзамировано, обряжено в его обычную одежду и усажено на стул, на котором он обычно сидел во время бесед с коллегами и студентами. Предполагалось, что комната с выставленной «Автоиконой» будет служить местом регулярных встреч его учеников и последователей, которые будут собираться здесь «с целью почтить память основателя системы нравственности и законодательства, следующей принципу наибольшего счастья» [38]. Бентам даже носил в кармане набор стеклянных глаз на случай внезапной смерти. Все его инструкции были выполнены, и в настоящее время мумию Бентама можно увидеть сидящей в специальной витрине в Университетском колледже Лондона. Однако голова Бентама сильно деформировалась в процессе сушки и поэтому хранится отдельно, а голова выставленной мумии сделана из воска.
Тот же принцип положен в основу бесспорного шедевра русского авангарда – Мавзолея Ленина на Красной площади в Москве. Мавзолей Ленина часто сравнивают с египетскими пирамидами и реликвариями с мощами святых. Очевидно, однако, что мавзолей означает следующий шаг на пути социализации ка. Пирамиды скрывали мумии фараонов, да и святые мощи были недоступны обычным смертным. Впервые мумии были выставлены в европейских музеях после разграбления европейцами египетских гробниц, а святые мощи стали доступны для обозрения в результате атеистической революции. Что же касается тела Ленина, то его демонстрация широкой публике предполагалась с самого начала. Другими словами, мавзолей изначально задуман как сочетание пирамиды и музея – сакральное пространство, десакрализованное и социализированное с момента основания. Но что особенно важно, египетская мумия представляет собой конечный продукт особых процедур, совершаемых с телом умершего. Мумия фараона не похожа на его тело в том виде, какой оно имело при жизни, тогда как тело Ленина в мавзолее создает впечатление, будто оно взято прямо из жизни. Это по сути реди-мейд. В самом деле, тело Ленина не подвергалось никакому художественному вмешательству, никакой ритуальной или религиозной трансформации. Так что главное требование авангарда – никакого артистизма, никакого эстетически мотивированного искажения фактов – налицо.
Но мавзолей обладает своим секретом. Египетские мумии были защищены от распада трансформацией, которую они претерпели перед погребением. Тело Ленина было и остается предметом постоянной заботы целого научного института, который следит за сохранностью этого тела и поддерживает его в стабильном и репрезентабельном состоянии. Тело Ленина в мавзолее отличается от мумии Бентама тем, что это не мумия в полном смысле этого слова, и поэтому оно не может существовать независимо от технологии, поддерживающей его непрерывную мумификацию. Мавзолей представляет собой уникальный памятник не только радикального атеизма, но и необратимой интеграции современного человеческого тела в индустриальный процесс. Забота об индивидуальной ка становится общественной, коллективной задачей.
То же самое можно сказать о музеях и библиотеках. В музее, библиотеке или университете мы сталкиваемся с ка мертвых авторов и начинаем коммуницировать с ними. Как уже было замечено, ка, равно как и сама мумия, – это пустая форма. Нарциссическое желание, которое продуцирует искусство и тексты, предполагает опустошение, или кеносис, индивидуума: превращение этого индивидуума уже при его жизни в чистую, пустую форму. Художник и писатель переступают пределы своего времени именно благодаря этому самоопустошению. Малевич утверждал, что в основе его искусства лежит ничто; Дюшан сравнивал себя с Буддой. Можно, конечно, возразить, что этот акт кеносиса иллюзорен, и снова поместить художника или писателя в его время и пространство – реконтекстуализировать его посредством биографических данных, исторических хроник и т. д. Однако противоположная стратегия кажется более многообещающей: поместить себя внутрь этих пустых форм и тем самым возродить их. Именно эта стратегия направляла европейскую историю, которая по сути своей была историей возрождений. Современная политика идентичности была бы невозможна без политики возрождения. Волны возрождений меняют иерархию в царстве мертвых. Высоко ценимые формы обесцениваются, а недооцененные обретают ценность. Эта переоценка ценностей конституирует непрерывную коммуникацию с мертвыми, которая влияет на их ка, равно как и на наши живые тела.
