Апология Нарцисса полностью

В довольно ранней статье под названием Фотография (1927) Зигфрид Кракауэр рассуждает об использовании фотографии как инструмента идентификации и приходит к выводу, что она не только не открывает, а, наоборот, блокирует доступ к внутренней, духовной идентичности модели. Кракауэр берет в качестве примера фотографию своей бабушки, то есть личную фотографию, имеющую сентиментальную ценность, и утверждает, что она не воскрешает воспоминаний о его бабушке, а, напротив, блокирует их. Его бабушка как личность, как индивидуальность, как духовная сущность не раскрывается фотографией; видимой становится лишь ее внешность, которая отображает моду ее времени, проявляющуюся в одежде и макияже, и поэтому кажется имперсональной и обезличенной. Кракауэр пишет:

Невозможно уловить внутреннюю идентичность модели в ее внешних чертах. По мнению Кракауэра, любая фотография представляет собой всего лишь общий набор разнообразных фрагментов или деталей, лишенных внутреннего единства. Такое единство может появиться только на уровне значения, смысла, сигнификации, однако это значение или смысл по определению нельзя сфотографировать. В результате фотография представляется Кракауэру кучей мусора, фантомом и символом смерти: фотография не торжествует над смертью, а убивает, поскольку демонстрирует лишь тело, труп и отрицает дух.

Очевидно, что Кракауэр испытал влияние гегелевской идеи, согласно которой субъективность, или внутреннее Я, выражается в действии. Для Кракауэра истинный дух его бабушки обнаруживается в ее особом образе жизни и манере общения с родными и близкими. Кракауэр хранит теплые воспоминания о своем общении с бабушкой. Но эти воспоминания, будь они биографическими или историческими, отсутствуют в фотографическом изображении. Фотография, которая обездвиживает тело бабушки, воздвигает стену, полностью скрывающую ее истинное Я.

Интересно, что стратегия Кракауэра в некоторых ее принципиальных моментах воспроизводится в книге, которая принадлежит к числу текстов, играющих ключевую роль в современных дискуссиях о документальной фотографии, а именно в Camera lucida (1980) Ролана Барта. Барт берет в качестве примера фотографии своей покойной матери и пытается узнать ее в них, но тоже безуспешно. Внутренняя сущность, подлинная идентичность его матери снова ускользает от фотографической репрезентации. Вместо матери Барт видит в этих фотографиях (как и Кракауэр до него) лишь безличные приметы моды былых времен. Только один фотоснимок позволяет Барту сказать, что он узнает свою мать, но этот снимок был сделан в ее детстве, то есть в те времена, о которых у самого Барта воспоминаний нет [9]. Лишь ребенок воплощает собой нечто сущностное – эта романтическая идея, по-видимому, бессмертна.

Однако одежда и косметика, которые бабушка Кракауэра использовала, готовясь к фотосъемке, были выбраны ею с целью выглядеть красиво и достойно. Бабушка Кракауэра не была пассивна – она активно представляла свой образ взгляду фотографа и, в более широком смысле, взгляду других. Посредством этого действия – самопрезентации – она раскрыла свой внутренний мир; потому-то, как пишет Кракауэр, от нее не осталось ничего помимо того, что можно увидеть на фотографии. Она выразила свой внутренний мир именно выбором косметики и одежды. Кракауэр не смог вспомнить бабушку с помощью этой фотографии, потому что не смог увидеть ее в состоянии семейного общения. Ему не удалось увидеть ее тело, ее лицо, то, как она представляла себя другим. В его памяти сохранились только действия и взаимодействия. Представлять себя другим – значит создавать себя как произведение искусства. Но акт и результат самовыставления обнаруживаются только посредством дезактивации и дискоммуникации. Мы должны извлечь человека из сети взаимодействий, чтобы увидеть, какую форму этот человек себе придает.