«Была гроза и гром. Саша сидел в шкафу. Саша был трус» – так начинался рассказ писателя Толстого, которого называли Лев, потому что он-то как раз был смелым. А этот Саша никогда не стал отважным и был опозорен навсегда. На картинке он был в чулках и штанишках с лямками. Между чулками и штанишками видна была белая кожа. Книга принадлежала сестре. Трудно даже вообразить, но она жила еще тогда, когда не было колготок!
Тьма рассеивалась, под фонарями становилось уютно. Жизнь, оказывается, можно было пройти от одного фонаря до другого, и это было совсем не страшно.
По аллее навстречу бежала черная фигурка. Приблизившись, она оказалась знакомой. Это была мать, что спешила забрать меня из парка.
Труса в бараньей шапке и шубе привели домой, но отец не вышел. Подавленный трус в бязевой рубашонке и в черных трусах, которые вообще-то носили только мальчики и почему-то девочки этой семьи, отправился спать.
В соседней комнате стучали две пишущие машинки. По высокому потолку ходили прозрачные тени, спиральное отражение пружинного матраса на паркете уводило далеко.
«Будь самим собой, делай то, что хочешь, мир – бесконечен», – звенели звезды, чуть видные из-за края крыши, и голос непослушания абсолютно соответствовал голосу звезд.
Тут Убрициус молвил: «Нет уж для честной работы никакого места в городе Риме, воздаяния нет за труды, те же деньги, что нынче меньше вчерашних, больше, чем будут завтра».
В бывшей оптике уже разевали свои ширпотребные ртищи пластиковые копии античной маски под средневековым названием «уста истины». Повсюду валялись брелки с видами Колизея и купола Петра, висели кухонные фартуки с изображением мраморных и натуральных членов в ненатуральную величину. Таинство секса, как любое другое таинство, уже давно поступило в продажу. Здесь нашими хэ и пэ уже никого нельзя было смутить. «
Придумав, что мне нужно найти какую-то особую марку очков, которую я однажды видела в исчезнувшей оптике, и получив номер телефона ее хозяина от хозяина новой сувенирной лавки, я попросила у Вала мобильный, так как мой к тому времени впал в летаргический сон, но с удивлением узнала, что он душевно расположен только к общественному телефону. С трудом найдя кабинку, мы убедились, что хозяин оптики по имени Джиджи – тертый калач: никакого Кармине он не знает, никакого Диего в глаза не видывал, – и Джиджи повесил трубку.
Теперь последняя надежда на встречу поддерживалась нашим дежурством у дверей ресторанчика, в который, по уверению Диего, Джиджи регулярно захаживал. Уже в двенадцать мы заняли стратегическую позицию, налепив на задние боковые стекла газету с проделанными в ней двумя дырочками. Диего был приставлен к вахте, а мы, любовная парочка тайных агентов, неустанно поглядывали то на мальчика, то на вход в ресторан.
Избитый транс из того дождливого октябрьского вечера, промелькнувший на дороге и сгинувший, казалось бы, навсегда, продолжал, сам того не зная, затягивать меня в пространство некоего детектива, в котором, несмотря на электризующее и все психоделически трансформирующее присутствие Вала, я пока так и не смогла найти себе уютный уголок.
Мы были порядком измотаны видом заходящих и выходящих из ресторана, откуда при каждом открывании дверей доносились будоражащие запахи. Было уже половина второго, когда Диего, наконец, воскликнул: «Вот!» – ринувшись вослед крупному господину.
Однако Вал, припарковав машину неподалеку и дав мне ключи, велел нам после выгула своего ирландца оставаться внутри, пока он не вернется.
– Если нужно, тут – на кусок пиццы, – протянул он мне десять евро, готовясь выскочить из машины.
Как и Катюша, я отстранила их. Вот еще.
Мы потоптались с песиком вокруг, а Диего, не могший надышаться на Вала, купил для него на свои (которые предыдущей ночью получил от Вала) кусок
И явно пропустил несколько стаканчиков, – набрала я воздух для того, чтобы раскудахтаться или хотя бы побурчать: «Ну и ну, ребенок голодный, а он, ну и питух, ну и петух, куд-куда, кудахтах-тах-тах», но Вал, к моему изумлению, просто сказал:
