Жена хозяина принесла мне горбушку доброго хлеба без соли, немного подсохшего и почти ошеломительно пресного – такой любят у нас во Флоренции. Еще была тарелка их собственных оливок, немного тушеной айвы. Подоспело блюдо: «Просто печеночная колбаса, – извиняясь, сказала женщина, – от нашей последней свиньи. Ваша еда вот-вот будет».
Колбаски – из них еще вытекали капли горячего жира – пахли соблазнительно. Я наколол одну, надкусил кончик. Я думал о Риме: чем я собираюсь зарабатывать, вернется ли уже кардинал Гонзага из Милана и возьмет ли меня обратно. Мне будет негде жить, хотя я надеялся, что Лето пустит меня к себе, пока я не найду работу. Но что, если работы для меня нет? Я могу закончить, как Проктор, бродя, словно грязная цапля, по Кампо Вакино и бормоча про Флоренцию.
Потом я заметил, что ем: это была свиная печень, порубленная с апельсиновой цедрой, изюмом, орешками пинии, черным перцем и сахаром. Ароматы и вкус были необыкновенные – именно так: за пределами обыкновенного. Свиная печень может обладать самым заурядным, самым унылым вкусом в мире, походящим на запах часто используемого нужника, а прожевать ее может быть труднее, чем дерюгу. Короче, печень свиньи может заключать в себе все то, что делает жизнь почти невыносимой: зловонную затхлость наших тел, когда они нездоровы, вкус всего того, что Господь в своей мудрости счел необходимым спрятать под нашей кожей. Однако хорошо приготовленная – и в этом, полагаю, тоже есть сходство с жизнью, – она пахнет как пуканье ангелов и уводит язык в путешествие по простыням любовников, по лесной подстилке, заросшей грибами, по полям с тучной почвой, когда на них падает роса… Эти колбаски делали все перечисленное и даже больше. Когда я любовно взялся за последнюю на тарелке, то понял, что не ощущал вкуса еды с момента отъезда из Беваньи, а не наслаждался пищей по-настоящему с той трапезы, которую мы с Проктором разделили в Массе.
Последнее ощущение на языке, которое я помнил, – кровь. Я выплюнул склизкую, тягучую субстанцию изо рта, когда открыл глаза и обнаружил, что жив и лежу на теле Марко. А те рулеты, которые я готовил для Тессины? Они могли быть хоть из воска, судя по тому, что я о них помнил. Единственное, что сохранила моя память, – как изменилось ее лицо, когда она макнула в рулет палец и облизнула его. Но этого, в общем-то, было достаточно. Это осталось со мной, в моих глазах и сердце. И простите меня Господь и Дева Мария, оно того стоило. В тот миг оба мы были живыми – живыми и чувствующими друг друга.
Тут хозяйка дома подошла с рыбой. Это была приличных размеров форель, выпотрошенная, просоленная, подержанная под гнетом, обсыпанная мукой и обжаренная. Потроха приготовили с уксусом и мятой, размяли и разложили на тарелке в качестве дополнения. Все это было восхитительно: просто и честно. Я съел все, и у меня не возникло ни единой мысли, как это может повлиять на мои гуморы. Я обсосал каждую косточку, смыл в желудок густым пряным красным вином – крестьянским вином – с холмов над городком. Я знал, что пробую на вкус само это место: рыбу из реки, которую пересек по дороге, свинью, рывшуюся в лесах, через которые я проезжал, оливки, растущие в нескольких шагах. Свинья шумно сопела под пиниями, чьи орешки украсили колбаски из нее. Я съел саму здешнюю землю. Сам городок навсегда останется в моей памяти безымянным, но даже сейчас я могу собрать его из вкусов, потому что не забыл ни единого. Трапеза из свиной печени и рыбы, поданная с извинениями.
После этого я всякий раз ел с полным вниманием, соотнося каждый ингредиент с местностью, через которую проезжал в тот день, задавая вопросы, приставая к скучающим или озадаченным поварам, выведывая у жен трактирщиков их секреты, которые передали им бабушки. Аполлонио был прав: я исцелился. Я снова научился чувствовать, но стал почти таким же, каким был ребенком: восхищенным и ошарашенным вкусами, их возможностями и опасностями.
В нескольких милях за Нарни, в Орте, дорога разветвляется: на запад, в Витербо; на юг, в Рим; и на север, в Орвието и дальше, в Тоскану. Как просто было бы повернуть Неаполитанца направо и пуститься домой. Дорога разворачивалась в моем воображении, словно только что нарисованная карта, но выполненная картографом-фантазером: с великанами, караулящими по обеим сторонам пути. Нет, не с великанами – с одной-единственной фигурой, огромной и неумолимой. Великая богиня Фортуна, одной ногой на горе Амиата, другой – на холме Монтепульчано. Мне нельзя больше ехать этим путем, никогда.
