Так что я нырнул в мрачную, гнетущую пустыню Римской кампаньи. Здесь нет ничего, кроме понурого скота и груд камней, что почти тонут в фиговых зарослях и лишь обозначают места, где когда-то стояли здания. Все птицы, похоже, улетели прочь. Крестьяне, которые встречались на дороге, даже не поднимали головы, чтобы взглянуть на меня. В один из таких дней, когда ветер задул с северо-востока, с вершины горы Терминилло, уже белой от снега, я добрался до полосы облетевших ив и тополей, обрамляющих Тибр. А за древним мостом виднелись стены Рима, иззубренные и черные, будто сломанная челюсть черепа, брошенного в неровной долине.
Когда я вернулся из Ассизи, все еще терзаемый болью, без гроша в кармане и без работы, то первым делом продал своего прекрасного неаполитанского мерина. Я поехал от Порта дель Пополо прямиком к лошаднику, у которого его купил. Конечно, я потерял сколько-то денег, но, когда барыга начал заявлять, что это
На следующее утро, довольно рано, я зашел проведать Помпонио Лето, но его дома не оказалось. Тогда я отправился прогуляться на Кампо Вакино. В таких вылазках моим обычным спутником был Проктор, и сейчас казалось странным, что он не болтается где-то рядом или за моей спиной или не перескакивает с колонны на стену без крыши, причем мы оба притворялись, будто я его не вижу. И обедать мне придется одному. Было некое заведение, неподалеку от Театро Марчелло, облюбованное лучшими римскими поварами, – дорогое, но я сказал себе, что начну считать флорины после обеда. Я заказал пайяту[24], жареную зобную железу теленка, печеных угрей и немного испанских артишоков, потому что стал мерзнуть – и от зимнего воздуха, и от тревоги за свое будущее – и хотел, чтобы их горечь меня согрела. Только я прикончил последний кусочек кремового, жаренного в сухарях зоба и наколол ломоть угря, как кто-то похлопал меня по плечу. Я мгновенно обернулся, почти вскочив на ноги (бедро протестующе вскрикнуло), и обнаружил, что мой кинжал с наколотым на кончик черным цилиндром угря направлен в горло Луиджино, моего заместителя на кухнях Гонзаги. Мы стояли, закаменев, даже не моргая, но тут я увидел, что руки его пусты, он даже не вооружен.
– Угря? – спросил я с вымученной усмешкой.
Луиджино перевел дух и снял рыбу с моего кинжала. Я тяжело опустился на стул, гадая, открылась ли рана на бедре. Хотя струп почти превратился в шрам, один зеленоватый уголок меня беспокоил. Я принялся растирать его, чтобы остановить дергающую боль, дерущую мышцу. Здоровой ногой я вытолкнул из-под стола еще один стул и налил Луиджино кружку превосходного вина. Он поколебался, но потом сел, взял вино, понюхал его и, кажется, расслабился. Он попил, поел и откинулся на спинку стула.
– Это хорошее место, – сказал он, протаскивая гребенку угриного позвоночника между зубов.
Наклонясь вперед, он цапнул трубочку пайяты. Луиджино был таким же римлянином, как сам Тибр, и я не мог не наблюдать за его лицом во время еды.
– Я всегда слышал, что хорошее. – Он облизал губы. – Так и есть. Но дорогущее. – Взял еще кусочек пайяты. – Что ж, доктор, приятно тебя видеть. Прямо-таки утешительно. Однако ты какой-то дерганый, а?
– У меня были некоторые неприятности в паломничестве. И тебе не обязательно звать меня доктором. Я с этим покончил.
– Что стряслось с твоей ногой?
– Паломничество – опасное дело.
– Я мог тебе это сразу сказать. В следующий раз просто иди в собор Святого Петра. Хотя хрен его знает, это тоже довольно опасно.
– Вот уж верно. Но что ты здесь делаешь?
– Ищу тебя.
– Надо же! Тогда это удачное совпадение.
– Не совсем совпадение. Я видел тебя вчера, когда ты подошел к дверям. Сначала подумал, нищий. И ты прошел прямо мимо Пьетро на пути сюда.
– Пьетро?
– Горшки отскребал. – Луиджино приподнял пальцем верхнюю губу. – Теперь повышен в должности: овощи чистит.
– А-а, мальчик с заячьей губой. Не заметил его. Только не говори, что по мне там скучают.
– Скучают? Ну… Ты, наверное, не слышал?
– О чем не слышал? Я в Риме только со вчерашнего дня.
– Маэстро Зохан. – Он помолчал, налил себе еще вина.
– Что – Зохан?
– Упокой Господь его душу. Он умер. В Мантуе.
Я был готов ответить какой-нибудь грубой шуткой, но язык прилип к гортани.
