– Квартана[25], – сказал Луиджино. – Бедный старикан. Но уж никак не сюрприз, да? Одно большое болото эта Мантуя, судя по всему.
– Нет, нет… Маэстро! Мой маэстро!
Я оттолкнул тарелку. Над едой парил образ его коренастой квадратной фигуры – Зохана, которого я увидел в тот первый раз во Флоренции, в отвратительном заднем дворике «Поросенка».
– Он был не так уж стар! Я никогда не видел, чтобы он болел. Ни разу даже не чихнул.
– Всех нас не минует. – Луиджино перекрестился. Потом похлопал по своему дублету и вытащил маленький, аккуратно сложенный кусок пергамента.
– Это прибыло вместе с его высокопреосвященством и дурными вестями. Для тебя.
Я медленно взял пергамент, развернул, ожидая – надеясь – увидеть круглый, почти детский почерк Зохана. Вместо этого там оказалась аккуратная стопка четко выписанных строчек.
Продиктовано, и так далее и так далее. Несколько подписей свидетелей и клякса красного воска, скрепленная отпечатком кольца моего бывшего нанимателя. Дата – почти двухмесячной давности. Я въезжал в Ассизи, когда Зохан лежал на смертном одре. И внизу наконец-то нечто знакомое: шесть слов, крупные, тонкие и дрожащие, с явным усилием в каждой черточке. Почерк был Зохана.
Я последовал за Луиджино в Сан-Лоренцо ин Дамасо, обратно на кухню Зохана. Все работники умолкли, когда я вошел. Они меня ждали. Я посмотрел на знакомые лица, все в этаких масках, которые люди нацепляют, когда не знают, как должны себя чувствовать. Даже Луиджино выглядел напряженным, как встревоженная собака. Он подвел меня к стулу Зохана. На сиденье лежал сверток.
– Маэстро… – сказал Луиджино, – по его завещанию. Это для тебя.
Я сморгнул с глаз соленую пелену и принялся возиться с узлами веревки. В свертке лежал лучший дублет Зохана, роскошная вещь из алого шелка, затканного драконами и виноградными лозами, который подошел бы мне лет в десять. Дублет был обернут вокруг кожаной скатки, которая, развернувшись, открыла ножи маэстро: большой, с широким лезвием, похожий на маленький палаш, с витой рукоятью из слоновой кости; нож тонкий, как длинный стилет; два расширяющихся книзу; и пара изящных ножичков, выглядящих как инструменты хирурга. И в последнем кармане скатки – его ложка. Я долго стоял, медленно вертя ее в руках. А когда оглянулся вокруг, каждый в кухне склонил голову – такое маленькое движение, но этого было достаточно.
Я закатал ножи и ложку обратно, очень аккуратно, и тогда увидел, что на шелке дублета лежит еще один сверток. Открыв его, я обнаружил, что это его книга рецептов – старая-престарая, засаленная, истрепанная и покоробившаяся. Тут я сам склонил голову, чтобы спрятать слезы. А от книги поднимался дух жизни повара: пот, сладкие пряности. Мука и масло. Сало. Вино. Слабый трупный след пролитой крови. И все это покрывал луковый сок, словно тончайшая вуаль.
– Мальчики, – произнес я, когда решил, что уже могу владеть своим голосом, – я теперь главный повар. Мы понимаем друг друга?
– Да, да, – отозвались они, все и каждый: кто-то с бо́льшим энтузиазмом, кто-то с меньшим, но все закивали и согласились.
– Да,
– Да, маэстро!
