Мысль о Каренце терзала меня еще острее. Я не мог даже думать, что она страдает из-за меня. Может, отец наплел ей какую-нибудь сказку, но нет, она же должна была слышать все сплетни, а их наверняка ходило множество. Гонфалон Черный Лев должен зудеть обо мне, как бочонок с цикадами. Что до моих друзей, то в каком-то смысле я радовался, что все они такие типичные флорентийцы, практичные и прагматичные. Разумеется, уж они-то не будут мне писать. Они будут знать, что я, как собрат-прагматик, и не стану от них этого ожидать. Сандро сейчас должен быть уже по уши в заказах. Жизнь есть жизнь, а работа есть работа. Я не ожидал, что он станет рисковать, тем более из-за мелкой записанной сплетни. Жизнь продолжалась. Проходили месяцы, и все эти утраты тускнели. Я оплакал всех, как будто чума унесла каждого, кого я любил, и оставила меня одного на пустых улицах. Но даже скорби приходит конец.
На самом деле всему приходит конец. Как только прибыл новый стольник, я понял, что мое время в Сан-Лоренцо ин Дамасо все равно что закончилось. Лодовиго де Луго был настолько мантуанским ингредиентом, насколько возможно было найти, чтобы дополнить наше хозяйство. К несчастью, ингредиентами, которые он напоминал, столь любимыми нашим общим нанимателем, оказались цапля и линь. Мессер Лодовиго был высок, угловат, пучеглаз, толстогуб, а его кожа выглядела мертвенно-бледной от постоянной пленки пота. Словно цапля, он бросался вмешиваться во все чужие дела и, как линь, исследовал любую глубину, пусть илистую и грязную, если предполагал обнаружить нечто способное принести ему хотя бы малейшее преимущество или выгоду. Он возненавидел меня с момента нашей встречи: за возраст, за родной город, за отсутствие титула, или земли, или наследства, а более всего за мою неспособность выказывать какое-либо благоговение перед величием его персоны.
У него были идеи, у нашего нового стольника, – много, много идей о том, как все должно делаться. Нет, не идеи – мраморно-твердые убеждения. Если Орацио вел дела в старомодной, с виду смущенной манере, которая на самом деле была идеально просчитана, чтобы создавать атмосферу дружеской доброй воли вокруг всех развлечений кардинала Гонзаги, то де Луго желал продемонстрировать статус и великолепие имени Гонзага в наивысшей степени. Это означало лицедейства и фиглярства, насквозь фальшивый спектакль, меха и перья, ледяные скульптуры, сахарные соборы. Короче говоря, все должно было услаждать глаз, а не рот. Еда, которую он заказывал и за приготовлением которой надзирал, могла с тем же успехом быть из гипса. Пока на блюде блестел настоящий золотой лист, пока пар вырывался из пасти фаршированного кабана и пока птички вылетали в шумном ужасе из «летучего пирога», все было в порядке.
Половина кардинальских слуг происходила из Мантуи, и в большинстве своем они во всех вопросах стояли на стороне стольника. Однако кухня, до последнего человека, была римской, кроме нас двоих: меня и дворцового закупщика, в чьи обязанности входило делать ежедневные покупки для хозяйства, добиваться лучшей цены на лучшие продукты, и если попадалось что-нибудь особенно редкое или роскошное, приносить это мне, чтобы я как-нибудь его приготовил. В теории, закупщик превосходил меня рангом, хотя я следовал традиции Зохана: сделать так, чтобы он отвечал передо мной, а не наоборот. Все катилось вполне счастливо до прибытия нового стольника. Но в следующий месяц я начал подозревать, что закупщик обманывает хозяина. Что-то не сходилось в моих учетных книгах: я не мог сказать, в чем дело, но как-то не вязалось соотношение качества продуктов, которые мы готовили, и цены, уплаченной за них этим человеком. Он служил у Гонзаги много лет. Звали его Пьетробон; само собой разумеется, он был из мантуанцев.
В тот день я получил расписки за особо дорогой рыбный заказ, хотя рыба, ожидавшая приготовления в холодной кладовой, была в лучшем случае средней, и мне бы пришлось потратить изрядное количество хороших пряностей, чтобы заставить ее казаться свежей. Пьетробон зашел спросить меня, что нам нужно на рынках сегодня. Я выдал ему свой заказ, он задал обычные вопросы. Возможно, я выискивал что-нибудь неладное, а может, мне просто было скучно тем утром (кардинал отбыл в Латерано и собирался обедать и ужинать с Папой), но что-то в голосе или взгляде закупщика показалось мне неправильным. Он вышел со свитой из двух мальчишек, которые несли по две гигантские корзины каждый. Но я не мог избавиться от своих подозрений, как от привкуса гнилого ореха. Так что я тихонько скользнул за ними.
