Нахожу в плейлисте ту самую песню и нажимаю play, пока не передумала. Слова распускаются в моей голове фейерверками, и вокруг них обрастает реальностью прошлое. Я-маленькая сижу на чьих-то коленях, а передо мной потрескивает, приплясывает огонь. Не красный, как на плакатах, не синий, как дома на плите, – самых разных оттенков, от зелёного до фиолетового. Ночь вокруг иссиня-чёрная, светит только решето звёзд над головой, будто в небе хаотично развесили новогоднюю гирлянду. И холодно, несмотря на лето. Точно лето. Согревает живое пламя впереди, и вот эти колени, и грудь человека, который держит меня на руках, закрывая от холода мира. А ещё голос. Высокий голос, живой, как огонь. Поёт о карете, летящей в небесах, и другие голоса вторят ему, сливаясь с гитарным перебором. Волшебный порошок слов, собранных в самом верном порядке, щиплет мне нос и глаза. Я смотрю в небо, куда улетает звёздная пыль костра, и, кажется, вижу – одна звёздочка подмигивает мне зелёным светом. Хочется обнять человека, который обнимает меня, но я боюсь разрушить хрупкость нашего единства холодом и не оборачиваюсь. Я не сделала этого тогда и теперь – в памяти – не могу повторить. Чёрная дыра «никогда» засасывает вспышку из прошлого с последним аккордом песни.
Ты гладишь меня по голове как… тот человек, тогда. Боюсь лишним движением разрушить воспоминание о песне и о том, кто и как её пел. Больше у меня ничего не осталось. Она и фотографии удалила или изодрала в клочки, даже те, где мы с Анькой маленькие. По-моему, это ужасно несправедливо, что у неё и у Аньки сохранились воспоминания об отце, а у меня нет. Им это не нужно так, как мне. У них было больше времени. Если бы я знала тогда, сто лет назад, когда меня обнимали, что это в последний раз, я бы обернулась и обняла в ответ. Может, тогда всё было бы по-другому.
Я помню… это чёрное. В нашей кухне. Стол не на том месте, где стоит сейчас, а немного ближе к окну, а в углу холодильник. Он сломался год назад, ей пришлось взять кредит, чтобы купить новый. До сих пор выплачиваем. Короче. Мы с Анькой (ей лет шесть, значит, мне около трёх) выглядываем из-за двери. Анька в белой пижаме со слониками, ревёт. Я приоткрываю дверь, Анька качает головой, мол, нельзя, но я всё равно выхожу… Всё, что я видела дальше, мне показало зеркало в коридоре. Она стояла над ним – волосы распущены и растрёпаны, глаза и губы красные, чёрная юбка и блузка. Размахивает руками и… шипит. Вот это было самое страшное. Она была как злая мачеха из сказки. Заколдовывала-заговаривала его. Он был в плаще, таком чёрном, как ночь, и отвечал ей негромко, спокойно.
«Тогда убирайссссся, – просвистела она. – Убирайссссся!»
Он кивнул, повернулся к двери. У него была такая сумка через плечо: если положить её на бок, она походила на собачку, я любила играть с её «хвостиком» – ремешком. Хотела схватиться за этот ремешок, но хвостик больно хлестнул по лицу. А в следующее мгновение хлопнула большая железная дверь. Когда возвращался, он всегда стучал ключом два раза, чтобы мы знали, кто пришёл, и мы с Анькой выпрыгивали в коридор и скакали от радости. Я до сих пор жду этого двойного стука железа о железо. Она ненавидит, когда хлопают. Следующее, что помню, – её лицо надо мной. Такое большое и белое, в красных пятнах, в обрамлении чёрных волос – так иногда изображают горгону Медузу. Губы как струна, глаза-щёлочки. Нависает надо мной… И всё. Больше ничего не помню. И его я больше не помню, словно она заставила мою память окаменеть. До сего дня, пока не услышала песню.
Тебе не обязательно отвечать. Ты и так понимаешь. Прощальные колыбельные своего папы ты слушала, уже зная, что никогда его не увидишь.
– Эй, ты чего развалилась?
Мы не заметили, как к нам приблизилась старушка в цветном платочке и бордовом пальто, несмотря на жаркий весенний день. Старые всегда мёрзнут.
– Пьяная, что ли? – ворчит она.
Почему сразу пьяная? Может, мне плохо? Но бабки на лавках для того и созданы – ворчать. А мы с тобой созданы для бега, для полёта, для прогула школы, для валяния на первой весенней траве. Мы вскакиваем с лавочки, как будто не было внезапного приступа воспоминаний. Голова звенит, прочистилась.
Мы бросаем себя вперёд, в жизнь.
– Наркоманы! Психи! – кидает в нас старушка, но не долетает.
Нас не догонят! И знаешь, песня про это тоже есть!
Я не отправляю эти треки ни Сирил, ни Джей-Джею. Это слишком личное.
Домой возвращаюсь, когда телефон окончательно разряжается. На часах в прихожей уже три. Летнее веселье внутри подёргивается ледяной корочкой страха. Я опять всё перепутала! Это сейчас я должна была бежать на улицу, болтать с народом, слушать новую музыку и вспоминать старую! А вместо этого придётся потратить лучшее время выходного на… уроки. Что ж, сама виновата. Надо было сначала сделать дело, а потом гулять смело.
