Я замолкаю, и история дрожит у меня внутри. Забываются все огрехи и вымаранные слова, или, наоборот, во время чтения подставились те, что подходят к предложению, как кирпичики лего. Забываю, как сегодня на русиче усердно скребла в мысленной книжечке, чтобы успеть, и пропустила весь урок мимо ушей. Это было единственное правильное использование времени, момент, когда я по-настоящему жива, будто переместилась в твой мир и мы бежим вместе!
– Всё!
Падаю головой в подушку. Теперь правда всё, можно хоть убивать меня. Но ничего не происходит. Вообще. Тихо и темно, будто у меня внутри пробки выбило. Открываю глаза – нет, вижу. Прислушиваюсь. Всхлип. Ещё всхлип.
– Сирил, ты чего?!
Я ждала чего угодно: насмешки, вымученного вранья или честного признания, что моё творение никуда не годится. Что меня вышвырнут из квартиры, друзей и фандома, в конце концов! Но Сирил… плачет! Лицо одного цвета с бордовой формой.
– Прости! – выдавливает она из себя. – Я вспомнила ту серию… Когда она говорила про себя маленькую… Как ей больно.
Это ровно то, что чувствовала я, пока писала. Я не плакала, но внутренности будто спрессовывало. Сама история сочинилась и выплеснулась мгновенно, как будто уже была на свете. И вот я передала её, и Сирил тоже это почувствовала. И я сделала это… просто из слов…
– А ещё всё это будто немного про меня.
– Что? – удивляюсь я.
Весь мой рассказ был проникнут чувством потери, утраты, а Сирил поняла. Она же не… у неё нормальная семья! Она часто говорит: «мои папа, мама, ба». Но разве это значит «счастливая»?
Сирил звучно сморкается в бумажную салфетку и поднимает на меня глаза. Кажется, ей уже лучше.
– Просто… так похоже. Я тоже не помню мир, из которого я родом. Я даже не уверена, помню ли я что-то оттуда на самом деле или выдумала. Понимаешь… я родилась и до четырёх лет жила в Англии. В Лондоне.
Кажется, у меня отваливается челюсть, я её ловлю и продолжаю слушать.
– Поэтому мне с английским так просто. Я билингва. Это читерство.
Я хочу засы́пать её тысячей вопросов, неприлично личных: что она помнит о Лондоне? Как она там жила? И – главное – зачем, ради всего святого, они вернулись?! Но она объясняет сама: её папа работал в Англии по контракту, а когда работа закончилась, закончилась и виза.
– Для папы это было временно. Он хотел заниматься собственным проектом здесь, в России. Зато мама… вела блог о Лондоне, писала в журналы про эмиграцию и всё такое.
Сирил гладит пальцем рисунок на пододеяльнике, и я перевожу взгляд на монитор, поймав себя на том, что слишком пристально рассматриваю её покрасневшее лицо. На экране замерли люди и инопланетяне, бегущие по коридору космической станции, где всё взрывается. Тишина такая, что слышно гудение компьютера.
– Мама всё время обещает, что мы вернёмся, ищет в Англии вакансии, мне – школу. Показывает на картах места, в которых гуляли, где жили… Она считает, что папа испортил мне будущее. А он говорит, что мне и тут хорошо – я же отлично учусь, и бабушка меня видит не по скайпу, и всё такое.
Я киваю и жду подходящего момента, когда можно будет подтвердить Сирил, что её папа – идиот, не подфартило. Но вместо этого спрашиваю:
– А ты сама? Хочешь вернуться?
Подруга смотрит на меня удивлённо, и теперь краской заливается моё лицо.
– Вот моего мнения никто и не спрашивал. Я не знаю. Я думаю… Думаю, им лучше развестись. Они всё время ссорятся. Каждый день. Нельзя чаю себе налить без того, чтобы мама не сказала: «А вот в Лондоне мы бы…» – и папа сразу взрывается. А если мне просто чаю хочется? Я поэтому к бабушке переехала. Надоело.
Так вот почему я не видела родителей Сирил! Они тут не живут. Не знаю, что на это ответить. И вдруг словно пружина срывается во рту. Выпаливаю скороговоркой:
– А я понятия не имею, развелись мои родители или нет и были ли вообще женаты, папа ушёл, когда я была совсем маленькая, моя… она даже не врёт – она просто ничего не рассказывает, иногда я думаю… было бы лучше, если бы это она ушла, а он остался!
Щекам мокро и горячо. Сначала кажется – от слёз, но это Сирил прижимается ко мне своей щекой. Она пододвигает подушку, чтобы я уронила в неё голову, утопила слёзы, и гладит меня по затылку. Давно так здорово не плакалось. Когда я отрываюсь от подушки, лицо Сирил плывёт в красных кругах. Она нажимает кнопку на пульте, и на экране все оживают и бегут, и снова нет ничего страшнее происходящего в кино.
Мы досматриваем серию, едим печенье, смеёмся. Я дрожу изнутри от любви – к тебе, к Сирил, к фандому. И пока всё это есть, пусть реальный мир пропадает пропадом.
