Не проходит и получаса, как мы подъезжаем к ферме, которую мы к тому времени уже успели оградить высокой — в два метра — стеной. Стена отделана свежей штукатуркой теплого фисташкового оттенка. По верхнему краю через каждые несколько метров вмонтированы круглые светильники. Ворота открываются пультом, а калитка, разумеется, с домофоном. Теперь-то сюда не попадет ни один непрошеный гость.
— Ничего себе заграждения! — комментирует мать. — Это казарма или тюрьма?
Ее вопрос мы оставляем без ответа. Подъезжаем к террасе, на которую выбегает уже ждавшая нас Джойси.
— Здравствуйте, почтенная госпожа, — заискивающе улыбается она.
— Так у вас и чернокожая служанка есть? Ничего себе, — бросает мать в нашу сторону, не удостаивая вниманием девушку. — Не трогай моих вещей, а то еще испортишь! — кричит она Джойси, которая попыталась было втащить в дом ее тяжелую поклажу. — Такую обезьяну ни к чему нельзя подпускать. Она же только что с дерева слезла.
— Мама, приди в себя. Что ты несешь? Ты окончательно свихнулась? — не выдерживаю я.
Мать лишь фыркает и входит в дом.
— С этой стороны я ее раньше не знал, — шепчет мне на ухо Ахмед. — Похоже, мне тоже придется начать бормотать мантру.
— Лучше бронируй билет на ближайший рейс, — отвечаю саркастически и жму многозначительно его руку.
Показываю матери, куда идти, и поясняю:
— Мы приготовили для тебя уютную комнатку.
— Эту каморку ты называешь жилым помещением? Да ты здесь вконец одичала и потеряла представление о хорошем вкусе, — высказывается она.
Я уж и не знаю, смеяться мне или плакать. Начинаю нервно хихикать.
— Распаковывай вещи, и мы ждем тебя в гостиной к обеду. — Ее колкости я игнорирую — мне кажется, это лучший способ их сносить.
— Пока не знаю, стоит ли их распаковывать. Мне придется здесь жить, в этой деревенской хижине на безлюдье? Нет, мне это не нравится. Ты могла бы меня предупредить.
— Я тебе говорила, что мы живем на ферме…
— Но ты ее описывала как восьмое чудо света и земной рай.
Ахмед с удовольствием слушает эти слова и впервые с незапамятных времен смотрит на меня с нежностью. Может, этот визит мамы хорошо повлияет на наши отношения? Может, мы поймем, какая мы прекрасная семья и как много значим друг для друга? Нет худа без добра.
— Потому что для меня это так и есть, здесь я нашла свое место на земле. — Я выхожу из ее комнаты и закрываю за собой дверь. Пусть мама немного остынет в четырех стенах.
Разворачиваюсь — и попадаю прямо в объятия Ахмеда. Правда, мой большой живот немного мешает нам, но не настолько, чтобы мы не смогли страстно поцеловаться.
— Я люблю тебя, — нежно шепчет мой замечательный муж.
— Я тебя тоже, и это еще очень скромно сказано.
Я пристально гляжу ему в глаза. Мы обнимаемся. И тут вдруг малыш в моем животе мастерски брыкается.
— Гол! — в восторге кричит Ахмед, почувствовав удар. — У нас будет футболист в семье!
— Или футболистка, — едва выдавливаю из себя я. Тяжело дышать: я получила прямо в диафрагму.
— Присядь-ка на минутку. — Ахмед ведет меня в гостиную и силится усадить на диван. — Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает он.
— Секундочку, мне нужно восстановить дыхание. — Я наклоняюсь вперед и стараюсь расслабить мышцы живота.
— Доротка!
— Уже все хорошо. — Выпрямляюсь и понемногу прихожу в себя. — Малыш довольно часто играет со мной в такой… футбол.
— Так приглашайте и меня на игры, а то все сами да сами… Эгоисты! — снова шутит Ахмед.
— Ладно, я буду тебя будить на рассвете. Наш малыш — ранняя пташка. Надеюсь, когда он наконец увидит мир, привычки у него изменятся.
— Почему ты беспокоишься? Ведь мама всегда тебе поможет, — весело говорит он.
— Ха-ха-ха.
Накрытый стол ждет, обед готов, но мама не торопится осчастливить нас своим присутствием. От голода у нас бурчит в животах. Марыся уже съела свой суп в кухне.
— Пойду позову ее, — говорю я Ахмеду. — Мама, обед остывает! — кричу я через закрытую дверь.
— Я не хочу есть, — слышится ее ответ. — Я немного отдохну.
— Не глупи и не создавай проблем с самого начала. — Я не выдерживаю и вхожу в ее комнату.
Мама лежит на кровати, прикрыв лицо ладонями. Теперь я вижу, как она постарела.
— Мамочка, пожалуйста, съешь что-нибудь, а потом и приляжешь до вечера, — уже ласковее говорю я. Сажусь на кровать и пытаюсь ее обнять.
— Ну, если это обязательно, то я подчинюсь. — Она резко садится и уклоняется от моих протянутых рук. Мне становится невыразимо грустно.
Все блюда, поданные к торжественному обеду, по мнению моей матери, невкусные, совершенно отвратительные и вообще никуда не годятся.
— Впрочем, не переживай, ты ведь никогда не умела готовить, — подытоживает она. — Вот только как бедный Ахмед это выдерживает? Сочувствую тебе, сынок, — обращается она к моему мужу.
