— Другой свободы они не знают, — негромко, но очень серьезно произнес я. — Они очень долго считали себя никем, людьми второго сорта, имели минимальные перспективы карьерного роста и возможности чего-то добиться. При этом они воспринимали происходящее как должное…
— Неужели? — не удержалась от скептического вопроса девушка. Но сбить меня с толку не смогла.
— Они понимали, что это не их земля, не их жизнь и не их закон, и когда им сказали, что теперь они равны коренным жителям, восприняли случившееся как свою победу. А коренных жителей записали в слабаки.
— Еще скажи: сели на шею.
Как и большинство выпускников высшей школы, моя девушка не чуралась левых идей. Зомбируют их там, что ли, заставляя верить в то, что черное — это белое?
— И сели на шею, — твердым голосом согласился я. — Но плохо не то, что вы их кормили, а то, что кормили просто так. Незаслуженные деньги развращают.
— Допустим, — нехотя согласилась Беатрис. — Но как твои нудные слова связаны с тем, что творится на улицах?
— Уверившись, что сильны, они берут у слабых все, что сочтут нужным, поскольку слабый не имеет прав.
— Сейчас — да.
— А когда было иначе?
— Раньше!
— Раньше сильными были другие люди, они служили вам, и их сила держала закон. Вы этого не понимали, вы думали, что так будет всегда, но ошибались: как только сила ушла — закон рухнул.
— Ничто, кроме силы? — прищурилась Беатрис.
— Ничто.
— Ты уверен?
— Только она.
Некоторое время девушка молчала, обдумывая мой ответ, затем вздохнула и нервно дернула плечом:
— Среди них есть совсем дети, двенадцать-четырнадцать лет.
— Это не дети, а кадога[54], — уточнил я. — И другой возможности заработать авторитет в племени у них нет — только убийствами.
Пять последних лет социальная политика держалась исключительно на займах. Глупцы считали, что так будет всегда, но после избрания Байтуллы Аббаса президентом Республики разразилась пандемия некроза Помпео, и нарыв социальной политики лопнул, несмотря на резко поднятые налоги. Взорвался большой кровью, и гнев обитателей трущоб оказался направлен на тех, кто кормил их несколько последних десятилетий. И гнев этот оказался страшен.
Направлений для атаки было несколько: центр, с его бесчисленными музеями и роскошными квартирами, Дефанс и богатые виллы других пригородов. А вошли погромщики со всех сторон разом, опьяненные алкоголем и наркотиками, злые, ищущие не столько золота, сколько крови. И их внезапное явление стало полной неожиданностью для сил правопорядка. А еще большей и неприятной неожиданностью стало их вооружение, в том числе — тяжелые пулеметы и пехотные ракетные комплексы, из которых они превратили в решето знаменитое здание № 36 по набережной Орфевр и из которых сносили полицейские фургоны и даже броневики. Сеть наполнилась паническими историями о расстрелах полицейских и жандармов и радостными — о захваченной добыче. И с каждым таким сообщением число погромщиков росло. Они разрывали на части все, до чего могли дотянуться; взламывали банкоматы — большинство из них давно стояли пустыми; врывались в банковские отделения — особых ценностей там тоже не находили; грабили магазины и лавки.
— Никто из них не знает, что будет дальше, поэтому каждый старается успеть урвать как можно больше: рядовые погромщики захватывают квартиры, вещи, ценности, банды делят территории, намечают новые границы.
— Но ведь погромы не продлятся долго, — растерянно произнесла Беатрис. — Рано или поздно этот кошмар закончится.
— И в Париже перестанут торговать наркотиками? С улиц исчезнут проститутки? Закроются подпольные игорные дома?
— Сомневаюсь, — выдохнула девушка.
— Вот ты и ответила на свой вопрос: территория есть территория, и не важно, когда она захвачена. — Я отложил книгу (сегодня "Бесы" Достоевского не доставляли привычного удовольствия), поднялся и подошел к окну. — Они давно ощутили свое превосходство: с тех пор, как их начали умиротворять подачками. Потом они испугались некроза, а страх всегда вызывает агрессию. А потом появились пинги и дали им колоссальную уверенность в своих силах.
Я как раз наблюдал боевика с искусственными конечностями, которые он специально не скрыл под псевдокожей. В каждой руке он держал по пехотному пулемету, расстреливая длинными очередями окна домов.
— Пинги есть у всех, — заметила Беатрис. — Не только у бандитов, но и у полиции и военных.
— Им важно, что пинги есть у них… — я заметил, что девушка собирается присоединиться ко мне, и сделал короткий жест: — Не подходи к окну, сейчас начнут стрелять.
В действительности пулеметчик удалялся от нашего дома и не представлял угрозы, просто я не хотел, чтобы Беатрис увидела, как погромщики выволокли на бульвар пекаря Роже — окровавленного, скорее всего мертвого, — и принялись пинать его ногами. Это был не первый труп на мостовой и не первая разграбленная лавка. К счастью, в квартире стояли хорошие окна, и звуки смерти до нас не долетали.
— Не нужно меня щадить, — попросила Беатрис. Она все-таки подошла и встала позади, выглядывая в окно из-за моего правого плеча. — Это мой город, и я хочу видеть его смерть.
