— Я уже слышал это стихотворение, — негромко произнес Освальд Гарибальди, высокий и очень худой мужчина лет тридцати пяти, одетый в серые джинсы, серые кеды и черную футболку. Вещи выглядели дешевыми обносками, однако были куплены Освальдом в бутиках известных дизайнеров — слабость к шмоткам у Гарибальди была в крови.
— Не сомневаюсь, — обронила Мегера.
— Ты его читала…
— Оно мне нравится, — перебила собеседника девушка. — Мне вообще нравится Огюст.
— Кто?
— Не важно, он давно умер, — ответила Эрна и медленно прошлась по комнате, которая служила Освальду мастерской.
Официально Гарибальди занимался продажей, обслуживанием и ремонтом пингов любых модификаций: и костей, и вживляемых устройств, и даже лицензию на работу с разъемом для maNika имел, которые "Feller BioTech" выдавала весьма неохотно. Поэтому стоящее в комнате оборудование не могло вызвать подозрений: пара электронных микроскопов, тончайшие инструменты для работы с многослойными платами, вакуумный бункер с манипуляторами, в котором разрешалось вскрывать микроблоки сложных пингов, анализаторы микрогеров… Оснащение мастерской не вызывало вопросов, однако мало кто из проверяющих задумывался над тем, что все это оборудование можно использовать и для других целей, например для глубокой модернизации стандартных коммуникаторов, подготавливая их к требующей большой вычислительной мощности работе.
Например, к серьезной хакерской атаке.
И мало кто знал, что известный пинг-мастер Гарибальди был большим специалистом в этой области. А точнее — одним из лучших специалистов в мире.
— Для поэта, наверное, важно то, что его слова не устаревают. С другой стороны, Огюст умер, знает ли он, что строки продолжают жить?
— Ты читала это стихотворение в Париже, — припомнил сидящий в кресле Освальд.
— Да, — подтвердила Мегера, свободно расположившись на одном из рабочих столов — ей нравилось сидеть на столешнице. — Оно было уместно.
— Здесь не Париж.
— Будет.
— Не надо, — выдохнул пинг-мастер.
— Я ни при чем, — качнула головой девушка и указала на висящий на стене коммуникатор, звук которого Освальд приглушил, когда они с Эрной вошли в мастерскую. На экране разглагольствовал плотный седовласый мужчина в отличном костюме и, судя по жестикуляции, яростно убеждал слушателей в чем-то важном.
— Включи звук.
— Да ну его, — поморщился Гарибальди.
— Включи.
Освальд неохотно подчинился, и комнату заполнил густой, очень приятный баритон:
— Никто не будет отрицать, что развитие пинг-индустрии требует принятия особого закона, — Томази взмахнул кулаком, став на мгновение похожим то ли на профсоюзного босса, то ли на Гитлера. — И я ни в коем случае не собираюсь ущемлять права пингеров! Я хочу навести в этом вопросе порядок…
Сенатор давал интервью на улице, корреспонденты поймали его, когда Томази выходил из лимузина, обступили, попросили прокомментировать слухи о грядущей законодательной инициативе и одновременно привлекли внимание пикетирующих Капитолий людей. Сначала те просто заинтересовались собравшимися репортерами, подошли ближе, увидели, что интервью дает их "любимец", и сформировали толпу, которая росла с каждой минутой. Какое-то время зрители ограничивались короткими репликами, но на словах "Я хочу навести в этом вопросе порядок" не сдержались и засвистели.
— Фашист!
— Отстань от нас!
— Оставь нас в покое!
— Мы хотим быть свободными!
Со всех сторон в сенатора полетели шкурки от бананов — после "инцидента Бесселя", когда журналист, бросивший в президента ботинок, получил двенадцать лет федеральной тюрьмы без права на досрочное освобождение, был опубликован и законодательно закреплен перечень предметов, которые граждане имели право кидать в представителей власти. Перечень состоял из одного пункта: "шкурка от банана", поскольку эксперты GS и Секретной Службы сочли ее максимально безопасной для здоровья слуг народа. С тех пор банан стал символом политического протеста.
— Фашист!
— Урод!
Полицейские дроны зависли над толпой, и вид пулеметных стволов заметно охладил пыл пикетчиков, заставив большинство из них разбежаться и оставить сенатора в покое.
— Эти не станут воевать, — холодно произнес Освальд, разглядывая напуганные лица протестующих. — Горлопаны.
— Разумеется, горлопаны, — согласилась Эрна. — Кто же отправит на уличную акцию волков?
— А волки есть?
— Не без этого.
Гарибальди поморщился, было видно, что тема ему не нравится, но все-таки продолжил:
— Но как волки заставят воевать этих баранов?
— А ради чего стоит воевать? — вопросом на вопрос ответила Мегера.
— Воевать вообще не стоит. — Освальд не одобрял насилия и не упускал случая подчеркнуть свою позицию. Которую считал принципиальной.
— Как же отстаивать интересы?
— Я предпочитаю решать проблемы мирно.
