Меня резко схватило множество рук. Тащили к выходу, где была дверь к коридору, ведущему в музыкальный магазин. Левая рука меня не слушалась, а спину жгло от малейшего прикосновения. Я разглядел что-то типа ритуального места. Меня бросили на пол в огромный круг из красных свечей в правом углу рядом с дверью. Я закашлялся от боли и поднявшейся от удара об пол пыли. Боковым зрением зафиксировал движение позади и повернул голову: за периметром круга, около стен стояло зеркало. Отражение прояснило, что сотворил Рюдгер с моей спиной. Она была исполосована красными и чёрными разводами. Кровь слилась с краской, но это не мешало разглядеть вытатуированное тонким очертанием число двадцать семь в виде лебедя с раскрытыми крыльями в профиль.
Все члены культа Клуба выстроились полукругом, преграждая мне путь. Сзади них стояли те самые мешки, вытащенные Алланом и Зиф из-за белой двери. Для меня что-то приготовили, и это далеко не новогодние подарки.
Амалия взмахнула рукой и остальные тут же начали сбрасывать с себя одежду. Я сидел со сломанной рукой и кровавыми потёками на спине в окружении семи обнажающихся людей. Их взгляды были прикованы ко мне. Недоумение было моим ответом. Бывает ли, что всё происходящее, переходя в категорию «Слишком», превращает существование в норму? Бывает. Какую бы оценку ни получили кадры моего настоящего, теперь это то, в чём я существую здесь и сейчас. Картины Питера Чёрчера[8] отдыхали по сравнению с моим реальным авангардом. Теперь всё в хаотичном течении. Можно бесконечно гадать, что задумали семь больных голов, но это ничего не даст.
Голос Амалии дал последнее указание:
– Помните, его сердце должно остановиться само!
Всё новые и новые оттенки темноты открывались мне в обители отчаяния. Стоя перед группой сумасшедших, я улетел на скорости своих мыслей. Вокруг были теневые сгустки чёрно-странной энергии, куда не попадало освещение этого то ли подвала, то ли подземелья. Перед глазами поплыли фрагменты жизни на дне опустошения.
О чём я думал в этот момент? Ни о чём и обо всём. Смешанные картинки из кадров прошлого, настоящего и фантазийного будущего играли с моим разумом, как бешеный калейдоскоп. Я видел отца, бегущего от озверевшей Эллы, стаю чёрных пантер, ремонтирующих козырёк над моим порогом, Курта Кобейна, обнимавшего Амалию. Всё сменялось с невиданной скоростью, мысли сталкивались и разносили друг друга вдребезги.
Боль в руке беспокоила меня меньше всего. Другое дело чёрная воронка внутри головы, куда меня тянуло с силой трёхсот тысяч магнитов. Чтобы спастись от неизвестной участи, хотелось сбежать в свои личные сумерки.
Каждый раз делая туда шаг, я ощущал сквозняки. Это как спуск в метро. Глубокая глотка поглощает тебя добровольно в мир нижнего яруса жизни. Эскалатор – пищевод невиданного зверя, распластавшего бесконечные кишки в скрытом от солнца пространстве, а люди будто проглоченные бактерии снуют там повсюду с тёмно-равнодушными лицами.
Ты просто подходишь к спускающимся ступеням и позволяешь им отнести себя в потаённую мглу спешащих поездов. И всё ничего, если бы не последние секунды схода с эскалатора. Действия привычны, как попить воды, но этот ожидаемый шаг вызывает бурную фантазию, прогнозирующую антиплан. Начинает казаться, что ты не успеешь, и низ новых джинсов зажуёт прорезь дорожки эскалатора, либо в ребристой поверхности ступеньки застрянет подошва правой кроссовки, ну, или, в конце концов, ты просто не совладаешь с собой, не сможешь перестроиться после движущейся поверхности и рухнешь на месте. Нервное предвкушение. Нарастающее возбуждение расшатывает всё тело, и тут включается какое-то выученное регулирование мышц, нога сама делает взмах. Одно мгновение, и это издевательство закончилось. Ты уже спокойно идёшь, пока мозг привыкает к ровной ходьбе.
Коридоры перекидываются эхом каждого шага, играя в шумовые вышибалы. Тусклый свет ламп спотыкается об извилины подземных тоннелей и пропускает особые закоулки. Именно в них прячется графитово-неизвестная темнота с отливом противности, где скучает обыкновенный мусор. А ты идёшь и идёшь к нужному поезду. Давят потолок и стены, кишащая эмоциями толпа, желание проглотить самого себя и оказаться в красно-жуткой пустоте личной преисподней. Лучше она, чем тягучее ощущение сдавливающего пространства.
Хотя слишком опасно так утверждать. Сложно сказать, насколько страшной будет выглядеть твоя личная камера в царстве дьявола. Режиссёры, прозаики, поэты и пережившие клиническую смерть рассказывают невообразимые варианты, собрать всё это и вычислить оригинал невозможно. Тем более самые личные страхи постоянно трансформируются, будто мутирующие вирусы. Вот ты боялся соседских собак, разбрасывающих слюни с клыкастых зубов, а через год для тебя самым страшным становится обычная смена места жительства. Перемены пугают своей неизвестностью. Ещё одно очко в пользу теории Хичкока.
