Григорий поднял взгляд. Впервые в ее голосе слышалось нечто иное, нежели абсолютная уверенность. Он кивнул.
– Я не всегда был уродливым солдатом. Было время, когда я знал все ходы и выходы в библиотеках Константинополя. – «Кроме того, – подумал он, но не сказал вслух, – я знаю одного алхимика». – Я отыщу ее для тебя.
Она взяла его руку, поцеловала.
– Я знаю, что ты ее отыщешь. Ибо…
– Так было написано, – произнес он вместе с ней.
Оба рассмеялись.
– Лейла, – прошептал Григорий, – есть кое-что…
Снаружи что-то бормотали, доносился какой-то шум, на который они не обращали внимания. Но нарастающий гам закончился громким криком.
– Пойдем, – сказала она, натягивая платье; надела платок, вуаль.
Григорий тоже закончил одеваться, натянул сапоги, застегнул пояс с мечом. Когда оба были готовы, они вышли из палатки.
Их никто не замечал, хотя вокруг было полно людей. Все смотрели на восток. Не готовясь к молитве, хотя многие опустились на колени. Палатка Лейлы стояла на вершине холма, отсюда было видно далеко, поверх полотняного городка до самого каменного города. До Константинополя, в который били молнии, Божье оружие, сменившее оружие человека.
Лейла взяла Григория за руку и прошептала:
– Знаки и знамения.
Те, кто не был на стенах – защищали их, чинили, – вышли на улицы. Долгое время София, вздрагивающая от одного воспоминания о толпе, в которой она оказалась три недели назад, не могла заставить себя отойти от портика на краю форума Константина. Но, хоть и большая, эта толпа была тихой; она медленно двигалась вперед, люди поднимали глаза к небесам, с которых только что перестали бить молнии, руки мерно опускались на грудь, губы шевелились в молитве. Они пришли сюда не ради хлеба. Они пришли ради Девы. И когда мимо пронесли статую, когда София мельком заметила мужа среди придворных, идущих рядом с императором с обнаженными головами, у самых носилок, она крепко взяла детей за руки и погрузилась в процессию.
Толпа была густой, но каждый заботился о своих соседях, и вскоре ее страхи утихли. Иное дело Такос, ее чувствительный сын. Он все еще прихрамывал – последствия хлебного бунта; у него появился легкий тик, дергающий глаз, будто мальчик все время был чем-то напуган. Многие дети города дергались в испуге и выглядели похожими на него. Исхудавшие от недостатка еды, с синяками под глазами от недостатка сна, – и даже этот недолгий сон беспрестанно тревожил рев пушек. Такос постоянно оглядывался по сторонам, будто искал кого-то, и до боли крепко сжимал руку Софии.
С другим ее ребенком все было иначе. Ее приходилось держать, поскольку Минерва с радостью ускользнула бы в толпу. Ее бесстрашная дочь, которая ничего не боится в свои пять лет. Иногда София задумывалась, что ее дети взяли у своих родителей. Такос был сыном храброго Григория, Минерва – дочерью хладнокровного Феона, однако с тем же успехом они могли поменяться отцами. И конечно, оба были ее детьми, и, возможно, это и повлияло на них. Ее страсть в одном, ее сдержанность в другом.
София посмотрела за Феона, выше Константина, на предшествующую им платформу. На то – на того, – кто стоял на ней. И тогда ее голос слился с голосами других, София забыла, что она мать, и сосредоточилась на другом. Статуя была в рост человека, лицо раскрашено так искусно, что походило не на гипс и краски, а на живую плоть. Дева Мария была среди них, над ними, но связана со всеми. Не они несли ее, но она вела их, живая в каждом человеке. Мать Христа, защитница их всех, и Константинополь был ее городом, как было всегда, как будет вечно; она – мать его и каждой живой души в нем.
И сегодня ее день. Он всегда был важен. Однако все знали, как сильно в эти дни нуждается город в ее защите. Все знали, что развязка близка, что турки готовятся к большому штурму. И потому путешествие, которое она совершала ежегодно, от своего дома в церкви Святых Апостолов, по Мезе и через великие форумы к собору Айя-София, сегодня имело особое значение. Вот почему все, кто не был занят на стенах, сейчас следовали за ней. И уже не имело значения, кто придерживается римских догматов, а кто – греческих. Все они были ее детьми, как Христос, братьями и сестрами под Крестом, какой бы он ни был формы.
«Святая Мария. Святая Мать. Услышь наши молитвы. Стань рядом с нами. Избавь нас от всякого зла. Спаси нас, грешников. Спаси нас. Спаси нас. Спаси нас».
Произнося эти слова, София чувствовала, как расслабляется. Это было привычное ощущение, но обычно такое облегчение приходило, когда она была в месте, где почитали другую Марию, святую Марию Монгольскую. Часто, ухаживая в одиночестве за святым местом, она поддавалась таинству, уступала себя, ложилась перед алтарем, смотрела на иконы, молилась и плакала. Она не раскрывалась так сильно, когда в церкви были другие, чувствовала себя не так уютно в толпе. Святая Мария была ее матерью, и в одиночестве София слышала ее слова в своем сердце.
