Хоровац, бибар, гини… Я поедаю наглядные пособия.
И всё это хорошо… Только есть так много – плохо…
Учат и сами учатся.
– Я пришла, – говорит мой друг, – как правильно: пришла или пришёл?.. Я пришёл к сестру… как правильно: к сестра?
И когда они устают ломать свою голову и язык переводом таких простых и понятных слов, таких прекрасных, на чужой, мой, язык, устают путаться в падежах и родах, они вдруг соскальзывают счастливо на родную речь и начинают отдыхать в ней между собою; я тем временем опять ем, всё ещё ем и ещё раз ем, ем за всех: за маму друга и за папу его жены, за друга его брата и за брата его друга, разве что за друга своего не ем (он-то может оказать мне такую услугу)… зато, пока я ем, они могут хоть поговорить спокойно.
И когда они наконец погружаются в покалывающие, как горная река, воды своей речи, я вдруг испытываю ту же лёгкость, что и они, с меня спадает эта невнятная неловкость, и мне радостно слышать чужую речь. И не только по причинам, приведённым выше. Впервые в жизни я поймал себя на том, что, не понимая языка, я слышу то, чего никогда не слышу в русской понятной мне речи, а именно: как люди говорят… Как они замолкают и как ждут своей очереди, как вставляют слово и как отказываются от намерения вставить его, как кто-нибудь говорит что-то смешное и – поразительно! – как люди не сразу смеются, как они смеются потом и как сказавший смешное выдерживает некую паузу для чужого смеха, как ждут ответа на вопрос и как ищут ответа, в какой момент потупляются и в какой вглядывают в глаза, в какой момент говорят о тебе, ничего не понимающем…
И ещё, когда они говорят со мной, то есть говорят по-русски, они никогда не смеются. Стоит им перейти на армянский – сразу смех. Словно смеются над тобой, непонимающим. Так вполне может показаться, пока не поймёшь, что смеяться возможно лишь на родном языке. Мне не с кем было посмеяться в Армении…
…Только на родном языке можно петь, писать стихи, признаваться в любви. На чужом языке, даже при отличном его знании, можно лишь преподавать язык, разговаривать о политике и заказывать котлету. Один язык у человека – два языка не покажешь.
Чуть ли не так, что чем тоньше и талантливей поэтическое и живое знание родного языка, тем безнадёжней знание чужого, и разрыв невосполним. Как остроумен мой друг, по-русски мрачный, почти унылый человек… Каждая его фраза по-армянски встречается таким радостным, неподвластным смехом… «Ах, как жаль, что ты не понимаешь его армянский!» Как жаль… Вот ещё и кроме армянского существует его армянский! Но ведь и кроме их русского существует в нашем русском и мой русский.
плениться – перен. покориться, очароваться
прокалённый – сильно нагретый
…Я слушал чужую речь и пленялся ею. Действительно, что за соединение жёсткого, прокалённого и удивительно мягкого, «нежьного» – как сказал бы мой друг! Как жёсткая, прожжённая земля и сочный плод, созревающий на ней… Хич – россыпь мелких камней, джур – вода, журчит в этих камнях, шог – жара над этим камнем и водой, чандж – муха, звенит в этой жаре. Хич, джур, шог, чандж – и вдруг среди всего этого лолик – помидор.
Хич, карь – конечно, это не наш камень, это их камень. Что ка-мень? – лежит на дороге… Джур – это их вода, она холодная и журчит под этими камнями, и её мало… Что им наша во-да?.. Так много воды в этом слове, и сверху и снизу… Чандж – разве это наша нарисованная муха?.. Дехц – персик… тут же есть кожа персика, в этом слове, его пушок, ворсинки!.. А что такое пер-сик? От перса… Просто иностранный фрукт…
Я влюбляюсь в слова: в армянские благодаря русским и в русские благодаря армянским…
– Что лучше: цов или море?
И вдруг не чувствую «море», в нём нет волнения, зеркало, и вдруг сочувствую слову «цов» – вижу в нём волну набегающую… но волна, оказывается, вовсе не цов, волна – алик, нежно лижет берег. Но если бы цов было только море! А цов – это и море, и тишина, цов – это тоска в красивых глазах и просто красота, цов – это народ толпою и просто «много»…
…Брат моего друга – журналист. Он меня очень любит, потому что я очень люблю его брата. Это в Армении естественно.
И вот мы шли по улице, и вдруг из моей речи он понял, что я приехал не просто в гости к его брату, а в командировку от газеты…
– Только не пиши, пожалуйста, – сказал он, – что Армения – солнечная, гостеприимная страна.
Помолчал и добавил:
– Я вот столько живу тут и пишу, а всё не написал, какая она.
– Знаешь, – сказал я искренно, – это же и меня мучит. Я даже думаю, что ничего писать не буду. Что я увижу за две недели? Что пойму? Серьёзно не напишешь, а несерьёзно об Армении я уже писать не могу…
…И вот кончилось моё путешествие, и вот я дома, вот я мучился, мучился, гуляя вокруг стола, и вот всё-таки сел за машинку.
И что же я вывел в первой фразе?
«Армения – солнечная, гостеприимная страна».
И что же я вдруг услышал?
– Чэ, чэ, чэ! Чэ, Андрей, чэ![19]
…Я поднатужился:
«Армения – горячая, многострадальная земля».
– Чэ.