В общении с великим Императором в дыму походных костров солдаты как могли выражали преданность своему вождю: «Наполеон присел на нашем биваке и попросил плащ, чтобы согреться, - пишет лейтенант Шевалье, тогда рядовой гвардейского конно-егерского полка. - Я только снял свой плащ, как солдат, более скорый, чем я, уже накинул на него свой. Было так прекрасно снять с себя свою одежду, чтобы согреть Императора. Среди нас не было ни одного, кто не дал бы изрубить себя в куски за него. У этого человека было такое искусство привязывать к себе солдат, что его любили как отца»47. А вот что вспоминал молодой офицер пехоты: «Как же мы обожали нашего Императора! Полчища казаков, рыскавших вокруг лагеря, разбрасывали недостойные памфлеты, направленные против него. Но ответом на эту писанину было лишь наше солдатское презрение»48.
Простой и доступный на биваке, Наполеон, если нужно, демонстрировал неустрашимость и хладнокровие под огнем: и молодым генералом на Аркольском мосту, и Императором в зените своего могущества, стоя на кладбище Эйлау под ужасающим огнем русской артиллерии. «Милая мама, - писал домой после битвы под Иеной вольтижер Дефламбар, - я хотел бы, чтобы Вы видели нашего Императора: всегда в гуще боя, подбадривающего свои войска. Мы видели полковников и генералов, убитых рядом с ним, мы видели его также с группой фузилеров поблизости от врага. Маршал Бессьер и принц Мюрат сказали ему, что он зря подвергает себя опасности, на что он повернулся к ним и спокойно ответил: "Вы за кого меня принимаете? За епископа?"»49.
Наполеон впечатлял солдат и на парадах, и на смотрах, где порой неожиданно раздавались чины, дотации, кресты Почетного Легиона. Иногда эти смотры проводились прямо на поле отгремевшей битвы, как тот, что он провел после боя при Валу- тиной горе (см. гл. III), иногда в более мирной обстановке: «Каждое воскресенье после мессы и дипломатического приема проводился парад, где ему представляли вновь сформированные части, - вспоминал генерал Роге, - он проходил вдоль рядов войск, находя в строю солдат, ветеранов своих первых походов, приветливо беседовал с ними, вспоминал бои, где они отличились, и всегда оставлял их глубоко растроганными. Иногда он спрашивал полковника или капитана, иногда прямо у солдат, кто из них самый храбрый, и всегда окружал храбреца своим вниманием, повышал его в чине или награждал. Иногда какой-нибудь из солдат сам испрашивал у него милость. Тогда Император обращался к его товарищам, и, если те подтверждали, что проситель заслуживает поощрения, он приказывал сопровождающему его офицеру занести фамилию просителя в блокнот, чтобы наградить или повысить в звании. Однажды он забыл сказать офицеру, чтобы тот записал сведения в блокнот. Солдат, просивший его о награде, не отстал от него и подходил еще несколько раз. Император ответил наконец несколько раздраженно: "Ты просишь крест - он у тебя будет, что тебе нужно?" - "Да, Сир, но пока этот господин, - солдат показал на Бертье, - не запишет меня в свою тетрадку, я буду дураком, отстав от Вас". Император рассмеялся и сказал: "Бертье, сделайте, о чем Вас просят". Эти моменты были очень важны. Они трогали сердца солдат, оставались в их памяти, о них говорили на биваках, они были той нитью, которая связывала Императора и его бесстрашных "ворчунов"»50.
Огромное впечатление на солдат и офицеров производило и военное красноречие их вождя. Император умел так говорить с войсками, что самые холодные и скептически настроенные люди невольно воодушевлялись. «Его слова были простыми, но какое неповторимое красноречие было вложено в них, как много было в этом пламенном взгляде, в этом взволнованном, проникающем в самую душу голосе! - вспоминал пехотный лейтенант. - Никогда не забуду, как в конце речи он приподнялся в стременах и, протянув руку к нам, бросил слова: "Вы клянетесь?!" Я почувствовал тогда вместе со всеми моими товарищами, как он словно из глубины груди вырвал крик: "Клянемся! Да здравствует Император!" Какая чудодейственная сила в этом человеке! У нас были почти что слезы на глазах и, конечно, непоколебимая решимость в сердце»51.
Поистине шедевром являются и прокламации Наполеона, которые «при чтении в не боевой обстановке казались нам болтливыми и хвастливыми, но волновали души его солдат и делали их непобедимыми»52. При внешней импровизированности наполеоновские воззвания представляют собой строгое и классическое произведение. Здесь нет ничего лишнего, каждая фраза, словно спонтанно вырывающаяся из-под пера, на самом деле подчинена глубокому внутреннему ритму. Начало сразу захватывает слушателя: «Солдаты! Война третьей коалиции началась...», «Солдаты! Мы не побеждены...» или «Солдаты! Я доволен вами!» Затем несколько энергичных, литых фраз и яркая концовка: «Они и мы, разве уже не аустерлицкие солдаты!», «Вперед же, и пусть, завидев вас, враг узнает своих победителей!», «Для каждого француза, у которого есть сердце, настал момент победить или умереть!»53
